— Понял, — кивнул Митька. — Только все равно это как-то… как-то гадко. Мы его спасли — и вдруг мы его кидаем.

— Иногда кинуть — это единственное средство спасти, — усмехнулся кассар. — Ну ладно, пошли спать, впереди трудный день.

Поднялись на рассвете, когда ночь мало-помалу утянулась под горизонт, разгоралась на востоке заря и суматошно голосили птицы. Здесь, в степи, их почему-то было множество. Почти как тогда, в Хвостовке, на речном берегу…

Митька резко поднялся на ноги. Надо было собирать сухие прутья для костра, ставить котел, потом поить Уголька — не до воспоминаний. Это потом, когда потеряешь счет времени, когда солнце жгучей медузой зависнет в зените, и шагаешь на автопилоте, на втором, а то и на двадцать втором дыхании, только тогда можно о чем-то думать. Например, о том, что случится сегодня вечером.

Он ничего не стал говорить Хьясси. Зачем расстраивать раньше времени? Как бы там ни был прав кассар, а все-таки ничего хорошего пацану не светит. Когда еще его единяне спасут… И спасут ли… Может, его за это время жестокий хозяин до смерти замордует. Заставит вкалывать как взрослого, станет морить голодом, избивать дубиной… Это ж не кассар с тонким прутиком, лишь притворяющийся свирепым и беспощадным. При такой жизни запросто можно протянуть ноги. Он вспомнил, как его самого когда-то чуть было не купил мельник… Интересно, скоро бы он сдох, таская тяжеленные мешки и питаясь гнилыми овощами? А тут вообще малыш… Разве что Единый его защитит.

Митька вздохнул. В самом деле, больше надеяться было не на кого. И раз уж Он избавил Хьясси от смерти, раз уж открыл ему источник воды, так не кинет же в конце-то концов? Иначе все становится глупо, бессмысленно. «Жизнь жестока», говорил кассар, и правильно говорил. Стоит лишь по сторонам посмотреть, и убедишься. Что здесь, что дома, на Земле. Но если жизнь жестока, значит, кто-то ее когда-то такой сделал? Заразил какой-то пакостью? Не могло же так быть с самого начала? Или могло? Неужели Единый сделал жестокий мир? Убитый проповедник рассказывал, будто Он сотворил мир добрым, и что-то потом уже случилось такое. Надо бы про это узнать подробнее, да только у кого спросишь? Хьясси? Вряд ли он знает, слишком мал еще, да и некогда уже разговаривать. Харт-ла-Гир лишь развоняется про своих Высоких Господ, а то еще и за плеть возьмется по привычке. Конспиратор, блин. А потом, в замке у этого типа, великого кассара, и вовсе без толку…

«Я не знаю про Тебя ничего, — шепнул он мысленно, — я даже не до конца верю, что Ты есть… Но все равно, Ты этому пацану помоги, отведи от него всякие беды, чего тебе стоит, раз, пальцем шевельнул, и все дела. Ты не смотри, что это я тебя прошу, пускай я и плохо верю, и вообще злой, Ты на него смотри, он-то хороший, и поэтому не ради меня… но мне ты, кстати, тоже помоги, мне тут все осточертело, я домой хочу, на Землю. Разве я слишком многого прошу? Я больше не буду, как раньше… с этими безбашенными, с Илюхой и Санькой… Я им морды набью… Я, может, даже тройки все исправлю…» Он невесело ухмыльнулся. Чушь какая-то из него лезет. Тройки, двойки… Как малыш-детсадовец, поставленный в угол. Разве о таком разговаривают с Богом? С Богом, который создал все миры, который видит и знает все. С таким Богом нужно говорить как-то иначе, как-то возвышенно. Но возвышенно не получалось, ничего кроме «помоги ему» и «я больше не буду» в голове не возникало.