– Дело не в том, что здесь есть подставные лица. Они есть везде. Эти подставные лица и провокаторы вредят нам не потому, что рассказывают богатеям, чем мы тут занимаемся. К черту богатеев – все, что мы делаем, – в общедоступных сетях. Эти провокаторы заставляют нас не доверять друг другу, думать, что наши друзья могут быть нашими врагами. Если это происходит, то ты пропал. Невозможно беседовать с кем-то, если ты считаешь, что этот человек пытается тебя надурить. С такого ракурса все становится ужасным и уродливым. Она не убрала мусор, потому что ее что-то отвлекло или потому что она пыталась оспорить свои обязанности?

Это недоверие и есть то, что разъедает нас и уничтожает. Когда я жила в дефолтном мире, я состояла в группе протеста, группе единомышленников, тесно связанной с Анонимной партией. Мы анализировали данные из социальных профилей регулирующих органов, показывая, что их решения были вынесены в пользу тех областей промышленности, где они должны были осуществлять надзор. Это, конечно, очевидные вещи, но было здорово иметь под рукой факты, дискутируя с теми, кто не считал, что идет нечестная игра.

В нашей группе состоял парень, которого звали Билл. И он был очень странным. Недружелюбным. Всегда смотрел на тебя искоса. Всегда слушал, а не говорил, как будто все записывал. Мы начали волноваться. Мы знали, что в нашей группе есть провокаторы. Когда мы находили что-то «вкусное», например, брата жены министра, управлявшего нефтяной компанией, которой этот министр предоставил какие-то обалденно исключительные права, правительство всегда шло на шаг впереди нас, управляя новостным циклом еще до того, как мы могли что-то опубликовать. И это по-настоящему нас убивало, так как мы не могли заполучить нужное нам внимание средств массовой информации. Их мощь была всепроникающей. Все, что могло представлять для них угрозу, нейтрализовалось на раннем этапе, потому что им ничего не стоило нас заткнуть, а спокойствие этих суетящихся зотт никоим образом не должно было нарушаться.

Мы объявили Биллу бойкот. Создали списки рассылки и форумы под паролем, куда он не был приглашен. Перестали звать его на вечеринки с пиццей. Забывали говорить ему, когда шли за пивом.

А Билл не был провокатором. У него была клиническая депрессия. Билл повесился на ремне. Соседи по общежитию нашли его только через два дня. Когда его засунули в печь, не было никого, кто забрал бы его прах, поэтому пришлось забирать мне. Я держала урну у своей кровати, пока не подалась в ушельцы. Этот прах напоминал мне о том, что я содействовала бойкоту Билла. Я помогла сделать его таким одиноким, что, когда он оказался во тьме, ему некуда было податься, не к кому обратиться за помощью. Я помогла убить Билла. Как и мои друзья. Билла уничтожило наше подозрение в наличии провокаторов. Поэтому самое плохое, что может сделать провокатор, – это заставить нас проявить свое дерьмо или взболтать это дерьмо в нас. Мы показали, какое мы дерьмо. Мы сделали это настолько аргументированно, что нам не понадобились никакие провокаторы, чтобы перебить друг друга. Поэтому переживать из-за наличия подставных лиц и провокаторов в миллион раз хуже, чем то, что может натворить сам провокатор.