— Это ложь! — почти взвизгнул он, окончательно потеряв контроль над собой. — Ты без жалости лишил ее жизни!..

Лицо инфанта исказилось от застарелой ненависти. Длинные дуги бровей изогнулись, отчего немедленно проявилось сходство с августейшим отцом. Юноша снова шагнул вперед и, повинуясь порыву неуправляемой ярости, занёс руку и наотмашь ударил лорда по лицу. Тот покачнулся, с трудом удержавшись на ногах. В гробовой тишине раздался хлесткий звук удара, а из уголка губ беловолосого выплеснулась узкая струйка крови — нечеловеческой, отливающей золотом крови.

Себастьян похолодел. События принимали дурной оборот: за каждую каплю крови лорда Ледума враги имели обыкновение расплачиваться бочкой своей.

Внимательный глаз сильфа уловил также, что правитель с легкостью мог уклониться. Более того, с присущей ему сноровкой тело стража уже начало обманное движение, которое должно было окончиться прыжком, нацеленным прямо в горло противника. Но лорд Эдвард сознательно остановил этот рефлекторный разворот и, не снимая маски безразличия, без слов принял пощечину.

Ювелир невольно задумался. Чье решение это было: разума или всё-таки сердца? Холодный расчет или внезапное проявление смирения? Понимание, что в таком состоянии сразу с двумя вооруженными противниками всё равно не справиться — или нежелание вцепляться в горло своему сыну, их общему с Лидией сыну? Ведь тогда Эрик неминуемо был бы убит.

Отведя лезвие для замаха, гончар совершил роковую ошибку: для смертоносного броска этого краткого мига было более, чем достаточно. Даже Серафим не успел бы его спасти. Спасти чисто теоретически, ведь он обещал не вмешиваться. А «не вмешиваться» — это значит не помогать никому и хранить нейтралитет, не так ли?

И без того на долю сильфа выпало стать свидетелем семейной драмы, где очень сложно было определить, кто прав, кто виноват. И очень не хотелось ему становиться свидетелем нового убийства, но похоже, всё шло к тому.

А Эрик, кажется, даже не понял, как рисковал — для анализа он пребывал в слишком уж взбудораженном состоянии. Сам от себя не ожидал он настолько эмоционального поступка, разом опустошившего, лишившего сил.

Внезапно инфант успокоился и замолчал, сосредоточенно разглядывая ладонь, на которой, как на палитре, осталась сиять царственная кровь. В глазах юноши что-то поменялось.

Разве это поведение, достойное благородного человека? Разве таким представлял он себя, к такому стремился? Все эти годы воспитывая свой дух в мыслях о мести, разве такого итога он ожидал?

Тяжело задышав, в смятении отер он дрожащие пальцы об одежду. Какой позор! Поднять руку на тяжело раненого, спасающегося бегством человека, который к тому же не обнажил оружие. Поднять руку на своего лорда, которому приносил присягу. И наконец, поднять руку на родного отца, чья кровь течет в его жилах.