И хоть бы это был прямой честный удар, которым не зазорно обменяться мужчинам! Так нет же — он позволил себе пощечину, оплеуху, ударил, как бьют людей низкого происхождения или женщин. Какими бы благими побуждениями он ни руководствовался, но объяснений, а тем более оправданий этому злодеянию просто не существовало.

Он собирался вершить справедливость, возомнил себя вправе мстить… а на деле, чем лучше оказались его моральные качества? Кто он такой, чтобы демонстративно принимать позу судии? Кто он такой, что осмелился порицать собственного отца, что вменяет ему в вину преступления незапамятной давности? О Изначальный, мечтая убить правителя все эти годы, он лишь разрушил свою собственную жизнь…

Лорд Эдвард пристально наблюдал за меняющимся выражением лица своего сына. Глаза его сузились, будто сощурились от яркого света, но лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Прости, Эрик, у меня нет времени ждать, — в голосе мага проявился металл. — У тебя же, напротив, его было более чем довольно, чтобы разобраться в своих тонких душевных терзаниях. Прекрасный клинок, который я сам подарил тебе когда-то — убей меня им, если сможешь. Убей сию же минуту — или поди прочь с дороги. Пришел час решиться на что-то. Час, которого ты ждал, бездействуя, страдая и жалея себя, целых двадцать лет! Убей меня сейчас, пока я слаб — лучшего шанса тебе не представится!

Серафим вздрогнул, почуяв, как мощная аура белого волка больно стукнулась и ему в сердце. Удивительно, на что способны такие люди!.. Одно их присутствие деморализует, одно их слово располагает к себе.

Ошеломленный и сбитый с толку яростной вспышкой непревзойденной энергетики, Эрик, кажется, едва удержался от того, чтобы тотчас не броситься беловолосому в ноги. Дух юноши был слишком слаб чтобы противиться власти чистой крови. Законный наследник, старший — и нелюбимый сын. Правитель Ледума не знал жалости к нему.

Не дав гончару опомниться, лорд Эдвард решительно шагнул на острие. Эрик едва успел чуть отвести меч назад, не допуская кровопролития. Правитель чуть заметно усмехнулся и сжал губы. Продолжая смотреть сыну в прямо глаза, будто держа под гипнозом, он сделал еще несколько шагов по направлению к выходу, принуждая стоящего перед ним неловко отступать спиною вперед.

Это выглядело бы нелепо, если бы не было столь трагично. В этот миг Себастьян кристально ясно понял, что у гончара не достанет душевных сил привести в исполнение свой многолетний, тяжко выстраданный замысел. За многое жаждал он поквитаться с отцом, но смущенное выражение лица выдавало одну только крайнюю нерешительность.