Проснулась она, как и задумала, ровно в семь. У Майка тоже были внутренние часы, но земное время он воспринимал совсем иначе, в силу каких-то иных необходимостей. Джилл соскользнула на пол, подошла к двери и заглянула в гостиную. Свет не горит, окна плотно зашторены, но люди явно не спят.
– Ты еси Бог, – с мягкой настойчивостью сказал Майк.
– Ты еси Бог, – каким-то оцепенелым голосом прошептала Патриция.
– Да. Джилл есть Бог.
– Джилл… есть Бог. Да, Майкл.
– И ты еси Бог.
–
Джилл бесшумно прошла в ванную, почистила зубы, затем сообщила Майку, что проснулась, но тот и сам это знал. Когда она присоединилась к Майку и Пэтти, шторы были уже раздвинуты и гостиную заливали потоки солнечного света.
– Доброе утро, родные!
Джилл поцеловала сперва Пэтти, а затем Майка.
– Ты еси Бог, – ответила Пэтти, негромко и серьезно.
– Да, Пэтти. И ты еси Бог. Бог во всех нас.
Она присмотрелась к Патриции; в резком, безжалостном свете утра та не выглядела усталой, наоборот, словно бы отоспалась вдосталь и чудесным образом помолодела. Ну что ж, знакомые штучки: если Майк хотел, чтобы Джилл всю ночь бодрствовала, – ей это удавалось без малейших затруднений. Сразу же появилось и второе подозрение, что вся эта вчерашняя сонливость – тоже работа Майка. Майк мгновенно – мысленно – согласился.
– А теперь, ребята, кофе. И у меня вроде где-то припрятан пакет апельсинового сока.
Аппетита не было – огромное счастье не оставляло места ни для каких других чувств. Неожиданно Пэт нахмурилась.
– В чем дело, милая? – всполошилась Джилл.
– Не хочется как-то об этом… только на что вы, ребята, будете теперь жить? У тети Пэтти кое-что отложено на черный день, вот я и подумала…
Джилл весело расхохоталась: