Уже почти стемнело, когда Улва поднималась на холм, осторожно неся в руках поднос. Глупый дохоимец выбрал именно это продуваемое всеми ветрами место для отдыха. Вид на город открывался величественный, не поспоришь, но всё же, лучше б он заночевал в протопленном доме. Когда северянка выбралась на вершину холма, к развалинам старой мельницы, Обадайя был там не один.

Юноша сидел на рассохшейся лавке под стеной, а Исварох был перед ним, опустившись на одно колено. Оби что-то тихо говорил мечнику на ухо, но стоило ей приблизиться, как он умолк. Слепец выпрямился, кивнул и быстро пошёл прочь, ничего не сказав Улве.

– Рад тебя видеть, – бледно улыбнулся новоявленный мессия.

Она поморщилась, – чем ярче горели глаза Обадайи, тем меньше оставалось от его тела. За прошедшие месяцы юноша превратился из пышущего здоровьем красавца в остов, кое-как обтянутый бледной кожей. Изредка сияние гасло и тогда он долго, глубоко спал, не шевелясь и почти не дыша.

– Я тебе горячего принесла, – проворчала Улва, садясь рядом и ставя поднос между ними, – ешь давай.

– Спасибо, – он продолжал улыбаться, как из-под тяжёлого кэрна.

Глубокую миску закрывала тарелка с парой ломтей хлеба; когда она была снята, воздух наполнился паром и запахом овощной похлёбки, деревянная ложка лежала рядом. Иногда северянка пыталась подлить горячего бульона, однако, Обадайя всегда знал об этом и есть отказывался наотрез.

– Давай, – сказала Улва, – а то уже скоро ничего от тебя не останется, козья отрыжка.

– Успокой сердце. Я не испытываю недостатка в пище, пусть она и духовная.

– Ударила бы тебя, да только боюсь, что убью, доходимец, – разозлилась она.

Он ел очень медленно, с трудом, хотя и старался. Юноша больше не чувствовал вкуса, как и голода, впрочем. Он ел, чтобы сделать Улве приятное, потому что ничто иное давно уже не радовало её, не успокаивало в душе. Тщетно было объяснять, что умерщвление плоти нисколько не тяготило его, что невероятная сила постоянно текла в нём, готовая сотворить новое чудо. Хлеба, что росли в конце осени; тепло, простиравшееся над ночными стоянками; чистые тела и чистые души, – всё это было лишь малой частью мощи Господней.

– О чём вы говорили с Исварохом?

– О важном, – Оби сделал передышку между ложками, – о его предназначении.

– У Исвароха есть предназначение?

– У всякого есть предназначение. У него, у тебя, у меня. Я говорил с ним о его предназначении, Улва, просил кое-о-чём важном.

– А меня ты попросить не мог?

Его взгляд, наполненный мягким светом, заставил её вздрогнуть. Отвечать Обадайя не стал, продолжил есть, пока не опустошил миску и даже ложку облизнул. Если бы северянка не знала, что юноша не способен насмешничать…