Многие, услышав эти слова из уст этого человека, заранее прощались с жизнью. Великий Инвестигатор тем временем продолжал:

– Поскольку деяния всех моих подчинённых ложатся ответственностью на мои чахлые плечи, приношу тебе глубочайшие извинения от имени Святого Официума и от своего собственного имени. То была трагическая ошибка, и неспособность исправить её меня удручает.

Мало кто когда-либо слышал эти слова от этого человека. Вероятно, никто и никогда.

– Удивительный этот Исварох, такая извилистая судьба. Он поставил меня перед великой проблемой, брат Себастьян.

– Какой же? – сокрытое лицо повернулось к Обадайе, который продолжал нежно гладить голубя.

– Я в долгу перед ним. Было обещано вернуть слепому глаза, и будь он праведным амлотианином, уж воздалось бы за верность. Но нет, Исварох из Панкелада слеп к сиянию истинной веры также, как слеп он к солнечному свету. А обещания нужно выполнять, разве же нет?

Великий Инвестигатор молчал некоторое время, тощие длинные пальцы медленно шевелились, полотно покачивалось от свистящего дыхания.

– Когда ты обратился к Святому Официуму с просьбой взять тебя на службу, открыто признал, что безбожник. Это не изменилось?

– Такие как я, – тщательно контролируя голос, ответил Исварох, – богам неинтересны. Мы, омертвевшие телом и душой, ничего не можем предложить им. Они не слышат наших молитв, а мы не славословим в пустоту. Я всё ещё безбожник.

– Несчастная тварь, – молвил брат Себастьян беззлобно, – судьба хуже, чем у собаки.

– Но обещания надо выполнять, – Обадайя погладил голубя по крылу, – сними повязку, Исварох.

Улва, настороженно молчавшая всё это время, прикипела взглядом к мечнику. Тот промедлил, но всё же потянулся к затылку, дёрнул небольшой узел, и лента опала на плечи. Северянка широко распахнула глаза и сжала тонкие губы в ломаную линию отвращения, – она много чего повидала на своём коротком веку, но жизнь не переставала удивлять.

Это была цепь. Кто-то накинул её на переносицу погребальщика и перекручивал на затылке, стягивая до тех пор, пока звенья не сломали носовую кость и края глазниц, повреждая глазные яблоки. Затем скрученный узел перекусили чем-то очень горячим, что отсекло излишки цепи и сплавило концы. Со дня этого изуверства прошло много времени, цепь заржавела, частично обросла кожей, намертво соединилась с черепом. При этом Исварох мог нормально дышать и говорить, – только боги знали, как был устроен его череп внутри.

– Сурово, – вздохнул Обадайя, после чего повернулся к небольшой сутулой фигуре, стоявшей в сторонке. – Очень сурово, брат Марк.