— Бедн муж! — сочувственно каркнул Орев.

— Только это ни хрена не важно. — Гагарка вызывающе посмотрел на остальных участников импровизированной свадьбы. — Они все еще думают обо мне больше, чем я о себе. Важно то, что они думают о Плане, и вот это самое трудное, даже труднее, чем майтера. Но я держусь. Если кто-нибудь уйдет, лады, но не я. Я здесь, как мне сказал Пас, и я держусь.

— Это моя ошибка, кальде, — пророкотал голос из глубины обширного нефа, далеко от света угасающего алтарного огня. Человек, даже более высокий, чем Гагарка, встал, и, одновременно, уродливая фигура прыгнула на верхушку церковной скамьи перед ним.

— Сын мой… — дрожащим голосом начал старый патера Тушканчик, сидевший справа от Квезаля и Прилипалы.

— Вероятно, вы не помните меня, кальде, только однажды я угостил вас за счет заведения, потому как вы сказали слово Паса для Выдры. Я — Мурсак из «Петуха».

Шелк кивнул и улыбнулся:

— Конечно, я помню тебя, Мурсак, хотя, согласен, я не ожидал встретить тебя здесь; однако, я думаю, мы встречаем всех. Ты молился?

— Пытался, во всяком случае. — Мурсак пошел по боковому приделу, его ручной павиан перепрыгивал со скамьи на скамью.

— Закрой пасть, Мурсак, — сказал Гагарка. — Ты не сделал ничего плохого.

Шелк опять кивнул:

— Если под словом «ошибка» ты имеешь в виду эту отсрочку, ошибка, безусловно, не твоя, Мурсак. Если тут и есть чья-либо ошибка, то только моя. Я должен был починить руку майтеры намного раньше.

— Все пороша, нес блох[42], — мяукнул Клещ.

— Ты всегда винишь себя, — добавила Гиацинт. — Неужели ты думаешь, что на всем витке ты единственный, кто делает ошибки?

— Я потащился за Гагаркой, когда он пошел в ваше место на Солнечной, — объяснил Мурсак. — Мы с ним старые кореша. Когда я сломал клешню, то и купил Бонго, ясно, кальде? Не могу ощипывать, как положено. А он сделает все, что я скажу. Наверно, я продам его, когда клешня зарастет.

— Похоже, я начинаю понимать, — сказал Шелк.

— И когда Гагарка сказал привести животных, я его привел. Ну, Бонго этого, то есть. А потом, придя сюда, я подумал, могет быть…

Дрожащая рука Тушканчика призвала его к молчанию.

— Это я, кальде. Я… — его старый тонкий голос задрожал и сорвался, — чувствовал отвращение, принося их в жертву. Просто старый дурак.

— Нет, это не так, патера, — сказала сивилла, казавшаяся, по меньшей мере, такой же старой. — Кальде, они напоминают ему детей. Я знаю, что он чувствует, хотя сама чувствую иначе. Мы говорили с ним об этом.

Вперед выступил патера Раковина: