— Ну-у…

— Мы, верные подданные озаренной Атланской империи, служим нашей стране, защищая мир и покой каждого, даже самого жалкого создания Света, — сквозь стиснутые зубы прорычал епископ. — Я рискую своей жизнью, чтобы спасти вас!

— Э-э…

— И ты смеешь требовать с меня плату? Мои страдания, кровь гвардейцев и солдат — этого тебе недостаточно, ничтожество?! Что еще, по-твоему, я должен принести в жертву, чтобы иметь право помочь всем вам?!

Ноги Орина подкосились, и он тяжело упал в кресло. Староста смотрел немигающим взглядом на разъяренного атлана и чувствовал, что вот-вот испустит дух. Ночь действительно выдалась непростая. А ведь он просто хотел посидеть подольше в тишине, разбираясь со счетами и табелями, чтобы никто из посетителей не отвлекал. И тут началось такое…

— Отвечай, человек!

— Мы недостойны того, чтобы светлейший господин рисковал чем-либо ради нас. Мы очень благодарны за все, что вы делаете, — промямлил Орин, еле шевеля посиневшими губами. — Я оговорился. Прошу прощения.

Ферот презрительно фыркнул и направился к выходу.

— Мы счастливы знать, что плоды наших трудов пойдут на благое дело, — сказал ему вслед староста, вытерев пот со лба. — Уверен, вы отыщете проклятого одержимого…

«…и он хорошенько потреплет вас, высокородных уродов, — широко улыбнулся Орин, прикрыв злорадство напускным подобострастием. — Теперь мне даже немного жаль, что Ахин обречен на провал… Впрочем, скоро мне до вашей крысиной возни не будет никакого дела. С таким-то богатством!»

Епископ покинул кабинет, даже не удостоив старосту взглядом на прощание.

Насмешливо прищурившийся Ирьян по привычке пригладил пышные усы, коротко кивнул Орину, вышел и быстрым шагом нагнал в коридоре атлана. Бригадир по-прежнему молчал. Таково уж его правило — никогда не лезть вперед. Ни в битвах, ни в разговорах. Особенно в разговорах — они опаснее.

Толкнув дверь с такой силой, что та едва не слетела с петель, Ферот выскочил на улицу и полной грудью вдохнул свежий ночной воздух. Точнее, свежим он являлся лишь номинально — темная вонь комесанов, естественно, никуда не исчезла. Тем не менее гнев епископа медленно таял и разливался по светлой душе противной жижей разочарования. Раньше он ни за что не позволил бы себе сорваться на какого-то жалкого человечишку, недостойного даже того, чтобы обращаться к нему напрямую.

Однако атлан почувствовал себя намного лучше, позволив скопившейся нервозности вырваться наружу. Хотя остался неприятный осадок. Благородная невозмутимость и чувство собственного достоинства внезапно подвели его, и теперь он окончательно убедился в том, что изменился. Вот что хуже всего, ведь Ферот считал свои убеждения и образ жизни правильными. Выходит, перемены могут означать только одно…