Одержимый открыл глаза и застыл, скованный леденящим ужасом. Это была не саалея. Перед ним лежал брат с перегрызенным горлом и окровавленным лицом. Пустые глазницы смотрели прямо на Ахина. И он услышал голос измученной девушки.

Она снова умоляет отпустить ее. Просит, плачет, кричит. Невыносимо громко, где-то прямо в голове одержимого. Она все повторяет вновь и вновь, воспоминания о ее мольбах наслаиваются друг на друга, крики и плач множатся. То удовольствие, которое он испытывал, выслушивая ее надрывные стенания и напрасные просьбы, внезапно обернулось настоящим кошмаром. Он сам ощутил это.

— Ее чувства, — пояснил Ахин. — И в то же время вы смеялись. Били ее, насиловали, измывались как могли. В пьяном угаре, в животной похоти, в маниакальных приступах…

Он зажимал уши, чтобы не слышать свои слова. Но они все равно заползали в голову сквозь звон тишины, сквозь скрип стиснутых зубов, сквозь бешеный стук сердца. Одержимый слышал их даже сквозь крики саалеи. А они становились все громче и громче.

— Чувствуешь? Да, чувствуешь. Это ее боль… А вот это — твоя.

Ахин поднялся на ноги. Вытянул руки. Напряг мышцы.