Его взгляд бессмысленно блуждал по комнате, пока он не заметил на подоконнике старую зрительную трубу на треноге – мамину драгоценность.

«Даже когда меня нет рядом, с любовью смотри на звезды и, возможно, увидишь меня», – прозвучали в его памяти слова Элианы.

– Сейчас мне тебя не хватает, мам, как никогда! Помоги мне. Я не знаю, что делать… – Лунас услышал в своем голосе мольбу и сломленность. – Я потерял тебя, не защитил Таллику и… Я не могу допустить, чтобы Эль…

Лунас осекся, испугавшись своих мыслей. Он панически боялся вновь испытать разрушительную боль утраты дорогого ему человека. Во многом именно поэтому он предпочитал по-настоящему не сближаться ни с кем. Так проще.

Он с печалью провел рукой по трубе; каждый изгиб, щербинка и залом были ему знакомыми и родными, как собственное тело. После смерти матери маленький Лунас проводил возле этой зрительной трубы практически все время. Он не расставался с ней, часто сбегая к себе в комнату с уроков в Академии Ноубл, куда их с Лиар сбагрила бабушка Сафия Семпер, пока отец упивался своей никчемностью и алкоголем. Брошенный всеми Лунас каждую ночь укреплял трубу на треноге, чтобы случайно не разбить, заботливо протирал линзы и вглядывался в далекие космические просторы в поисках солнечной искры, в которую превратилась Элиана. Но как только приходил рассвет, Лунас с растущей день ото дня досадой понимал, что это была лишь фигура речи. Мать, уже находящаяся на границе с тонким миром, просто пыталась подбодрить его.

Он поджал губы, сдерживая гнев на того наивного мальчика.

– Не бывает чудес, – напомнил себе Лунас, по привычке снимая окуляр. Затем вернулся к ящику стола, пошарил в нем и нашел тряпочку. Отец помочь не мог, мысли покоя не приносили, оставалась рутинная работа, в которой он надеялся найти утешение: осторожно протирать окуляр, пытаясь очистить голову от мучивших его образов.

«На все воля Со-Здателя», – повторял отец после смерти Элианы, эти слова превратились в его кредо, а Лунаса только раздражали. Как можно сидеть сложа руки, когда твой любимый человек умирает в муках? На какое дно смирения и безразличия нужно пасть для этого?

Лунас сжал кулак – раздался хруст – и не сразу понял, что натворил. Он опустил взгляд и испуганно уставился на отломанный хомут.

– Твою ж виверну! – выругался он, спешно разбирая крепления в попытке починить деталь, как вдруг замер.

В его пальцах оказался золотистый кристалл размером с ноготь, отбрасывающий ослепительный солнечный зайчик Лунасу на плечо. «Что ты такое? То ли я так надрался, то ли…» Додумать мысль он не успел.