Я согласился. С момента встречи с близнецами всё пошло совсем не так, как я предполагал, и теперь доводы Конрада представлялись мне наиболее здравыми. Оать не надо. де, в каком оно сейчас, нам придётся соблОООЛавасобенно в плане «воровства ворованного». Ведь в глазах тех, кто положил артефакты в саркофаг впервые, будь то миллион, сто или десять лет назад, вором был я, взявший их оттуда. Потом справедливость так или иначе восторжествовала, украденное вернулось на прежнее место, однако меня это уже не устраивало, поскольку я считал себя полноправным его владельцем. В этом свете вторжение в дом колдуньи и её тетрадь в рюкзаке Конрада выглядели совсем не так, как оно представлялось мне в праведном гневе. Что бы думал и делал я, если бы кто-нибудь пробрался к нам в контору и выкрал, скажем, компьютер? Просто потому, что не нашёл ничего более интересного.

– Мы должны с ними помириться.

– Ты про что? – не понял Конрад.

– Это моя вина. Но пока мы считаем Уитни, а теперь и эту твою Пеппи, нашими врагами, они ими для нас и будут. Надо с ними поговорить по-человечески. И вернуть тетрадку.

– Приехали… – Конрад посмотрел на меня с сожалением, присмотрелся и добавил: – Ты серьёзно?

– Вполне.

– А, я понял! Тебя заела совесть. Ты решил, что украл первым и потому не имеешь права снова присваивать себе чужое. Ну так пусть твоя совесть спокойно спит. Тетрадку нашёл я, и решать, что с ней делать – мне. То, что было тобой «украдено», судя по всему, благополучно вернулось на место. Теперь ты никому ничего не должен. Можешь любоваться оставшимися фотографиями. Но давай сыграем в «плохого-хорошего полицейского» и пусть я буду «плохим». Тебе важнее человеческие отношения, я это уважаю и приветствую, но мне важнее докопаться до истины. И если не хочешь портить отношений со мной, пускай пока всё так и останется.

– Кто такой «полицейский»? – спросил я.

Конрад весело рассмеялся, чем привлёк всеобщее внимание, и объявил, что пора собираться в обратную дорогу.

По пути к причалу с поджидавшей нас шхуной, мы воспользовались тем, что наши спутники подустали и подотстали, и продолжили размышлять над дальнейшими действиями. Меня теперь больше остального занимала личность этой рыжей шведки и её отношения с Конрадом, который, оказывается, провёл в её обществе чуть ли не всю дорогу от Исландии. Он знал только про её любовь к нашей фрисландской культуре и прекрасное владение языком. И что она, по его словам, «типичная феминистка», то есть считает себя в первую очередь человеком с мужскими правами и обязанностями и уж потом женщиной, причём нарочито свободной. Она не показалась ему сколько-нибудь начитанной или вообще интересующейся науками и искусством, на что я возразил: