Собравшиеся за столом командиры подняли кубки к небу и присоединились к голосу Конрада:

– За Краки Рагнарсона!

– И да помилует Господь наши души, – пробормотал Хорстен.

– Милость Господня не подлежит сомнениям, – ответил Никулас и перекрестился. – Краки умер в битве с язычниками. Какими бы ни были его грехи, приняв крест, он обрёл прощение. Он сидит по правую руку Господа, Хорстен. Все вы, как и все ваши воины, знайте: ваш крест и кровь, что вы оставляете на поле боя, откроют для вас врата в рай. Мы…

Голос священника затихает. Конрад ясно видит, что Никулас продолжает говорить, но до ушей лорда Скары не доходит звук. «Нет», – поправляет он себя. Не совсем так. Он слышит… что-то. Альбинос оглядывается, осматривая все углы, все лица.

Смех. Он слышит резкий и громкий смех. Конрад встает со стула и подходит к пологу шатра. Он слышит, как женский голос исполняет какую-то непристойную песню; кто-то хлопает в такт скучной мелодии. Конрад чувствует, как в нём бурлит желчь. Он заставит этих низменных существ заплатить! Это не публичный дом. Это военный лагерь – лагерь самой благородной войны, какую только можно представить. Bellum sacrum, как назвал её священник. Священная война. Он отодвигает полог с проклятием на губах и выходит…

…в неф того древнего собора, который люди Востока называют Великой Константинопольской церковью; он шаркает, как мертвое существо, через сломанную огромную дверь, и живые идут за ним.

Его никто не видит. Ни в грязном оранжевом свете горящего города, льющегося из кладовой над головой, ни в тусклом зареве огромных костров, пожирающих священные книги греков и деревянные реликвии. Он даже в своих глазах кажется наполовину ощутимой тенью, мелькающей рябью тьмы. Но он знает, что существует, хоть дым, вьющийся от тлеющих скамей, явно заметнее, чем мрачный и рваный призрак, которым он стал.