С бешено колотящимся сердцем Кадмил слушал то, что последовало затем. Шаги. Свист меча – это был ксифос, который он подарил Акриону, стальной, острый, как бритва.
Мерзкий звук разрубаемой плоти.
Крик Акриона.
Снова голоса, испуганные, удаляющиеся.
И всё. Молчание.
Кадмил сидел на кровати, чувствуя, как наливается огнём кольцо шрама на шее. Не было сил двинуться с места; он продолжал слушать записанную тишину, которая порой прерывалась шорохом помех. Шелестом утреннего бриза. Далёкими жалобами пирейских чаек.
И в тот миг, когда он уже собрался встать, чтобы подобрать проклятый, некстати включившийся жучок, швырнуть его в окно и никогда больше не слышать звуков собственной смерти – в этот миг из шарика донёсся голос Орсилоры.
Богиня пребывала в гневе. Обнаружив труп Кадмила, она принялась ругаться последними словами – на переливчатом, звучном языке Батима. Потом вызвала по прибору связи Локсия и стала браниться уже с ним. Локсий отвечал тоном раздражённым и встревоженным. Вскоре к голосам богов присоединился свист ветра: видимо, к тому времени Орсилора поднялась высоко в небо. Окружённая искристым облаком парцел, она летела к лаборатории. Несла тело Кадмила. Его голову. Его вещи. И без устали препиралась с Локсием – со старым другом, союзником, кажется, даже любовником.
Кадмил внимал, затаив дыхание.
Когда звучание оборвалось, он встал, поднял с пола жучок и, сжав пару раз между пальцами, перемотал запись, чтобы пустить заново. Убедиться, что не ошибся, что не стал жертвой морока.
Он не ошибся. Магический шарик добросовестно воспроизвёл всё, о чём говорили боги в ту ночь. Каждую фразу, каждое слово, каждый звук.
После Кадмил долго лежал на постели, глядя в потолок. Шевелил губами, морщился, когда раны давали о себе знать.
«Это всё меняет, – думал он. – Меняет всё… И не меняет ничего. Прошло столько лет, что впору забыть. Я и забыл. А нельзя было. Стоило помнить. Помнить всё до последней мелочи».
Он только что узнал главную тайну Локсия. Но совершенно не представлял, что ему делать с этой тайной.