Мильестон рассмеялся, показав крепкие белые зубы:

– Сражен вашим оптимизмом! Но что это мы?.. У меня есть в отряде медикус, к счастью, он не пострадал в бою. Нужно уделить внимание нашим раненым. Как я понял, один из пострадавших – их высочество, принц-консорт Фридрих?..

Шторм вернулся в Гранствилл, раздираемый эмоциями и страстями, уставший с долгой и стремительной дороги, и спал после возвращения плохо и мало. На другой день он пошёл в центр, чтобы узнать новости – он делал это просто, сидел у фонтана и слушал людей, которые толклись здесь дни напролёт и болтали обо всём на свете, не обращая внимания на еще одного эльфа. В этот раз его волновала только одна новость, и только её он и ждал услышать: Габи. Всё прочее его совершенно не трогало, даже новости о невесте Гора, о которой говорили очень много. Женщины взахлёб обсуждали её украшения, шляпки и покупки; многим до зарезу нужно было купить то же самое, и они, сплетничая, сетовали на то, что конечно же, у них-то нет столько золота, сколько есть у Хлорингов. Мужчины обсуждали, какая она красавица, и – Шторма это слегка насторожило, – что про неё ходят нехорошие слухи, и насколько они могут быть правы, а насколько это просто зависть и бабская ревность. Про Габи никто ни разу не упомянул; говорили в основном про принца Элодисского, который – слава Богу! – поправился настолько, что возобновил свои публичные обеды в замке, на которые приглашались и влиятельные горожане. Говорили о Моисее, знаменитом лекаре и алхимике, который теперь поселился в Хефлинуэлле, и по слухам, был настоящим волшебником, а его лекарства и зелья – самой настоящей панацеей… Всё это Шторму было не интересно. Пока он ждал весточки о Габи, на площади появилась она сама, в сопровождении свиты, верхом на своём великолепном вороном, как смоль, коне. Увидев её, Шторм испытал такую мучительную бурю чувств! Тут были и облегчение, и радость, и ненависть, и злоба на неё и себя самого, и протест, и страсть. Её раздражённый голос, которым она, как обычно, отчитывала кого-то из своей свиты, бесил Шторма, но слышал он только его. Как только Габи ушла в собор, Шторм, ведомый непреодолимой силой, подошёл к её коню и погладил точёную голову. Рука его чуть дрожала: прикасаться к тому, что принадлежало Габи, было наслаждением, и в то же время ему почему-то казалось, что он совершает нечто кощунственное, чего даже стыдился. Пальцы его пробежались по поводьям и седлу, которое ещё хранило её тепло… тепло её узких белых бёдер, которые так и стояли перед его глазами, обвивающие мужскую поясницу… Губы мгновенно пересохли, сердце забилось быстрее.