Догорала сторожевая башня, последние шеренги захватчиков в оранжевом миновали стену верхнего города. Впрочем, захватчиков или… освободителей? И так ли это важно, если город – его город! – осыпается пеплом на мостовую?
Далеко позади остался лежать Лиар Нейд – человек, не прятавшийся за стенами крепости и спинами своих людей, не выпустивший меча даже после смерти. Сын черно-серебряного узурпатора, злейший враг. Единственный, кто был по-настоящему дорог Рику Жаворонку. Он пытался и не сумел остановить вторжение рыже-янтарной чумы, и она прокатилось по Эверре, оставляя за собой огонь и трупы.
– Нет… Нет, пожалуйста, не надо! Не так! Я этого не хотел, я не сделал бы этого! – отчаянный, беззвучный крик.
Словно ища ответа, Жаворонок вскинул лицо к пылающему небу и обмер. Высоко вверху парила огромная рыжая птица. Несколько мгновений она кружила под самыми облаками, а потом камнем ринулась вниз. Вытянув гибкую шею, дохнула огнем, и еще одна башня, из которой до сих пор вели стрельбу по захватчикам, занялась пожаром. Пронзительный птичий крик вспорол оранжевые небеса.
И не было в мире ничего страшнее этого существа. Беглый преступник Рик Жаворонок уже встречался с ним однажды – в храме Четырех Стихий. Навсегда запомнились перечеркнутые вертикальными зрачками глаза чудовища, отразившиеся в поверхности ритуальной чаши. Его, Рика, глаза. Ничего в них не было человеческого, в них вообще ничего не осталось, кроме тоски, злобы и жажды власти.
И только теперь пришла милосердная темнота.
Пес его знает, сколько Рик провалялся на полу камеры, – наверно, недолго, – вскинулся, бессмысленно вглядываясь в кромешную темноту. И от невероятной, немыслимой надежды сердце зашлось торопливым, отчаянным грохотом. А ну как привиделись ему горящие глаза огненной птицы и рыжее небо над мертвым городом?.. Боги, пожалуйста, пусть это только один из его кошмаров! Это сон, а сам Рик все еще сидит в камере, куда его засунул один из гвардейцев, или еще лучше – у себя в комнате.
Вытащил из-под щеки изукрашенную жемчугом рукоять кинжала и снова призвал на ладонь маленький огонек. Завесил тканью сваленные на полу артефакты. Думать о том, как они могли оказаться здесь, в заброшенной камере, сил уже не было. Собственные движения казались пугающе бездумными, неживыми – словно Рик смертельно устал или просто пьян в стельку. Он развернулся и, стараясь не оглядываться на зеркало, побрел к потайной двери. Почему-то он был уверен, что сумеет найти обратную дорогу.