Мы ели, а его останки и тело Хина лежали на тростниковом плотике, плававшем в десятке шагов от нас. Ночное пиршество было не только праздничным, но и поминальным. Рук не возражал – в его отношении к трупам сквозила свойственная моему ордену практичность, – но раз или два я поймала его взгляды на плавучей тени, как будто мертвая плоть могла ответить на какой-то его невысказанный вопрос. А когда свидетель приказал наконец зажечь погребальный костер, Рук не сводил глаз с языков пламени.

Пока мокрые тела превращались в пепел, вуо-тоны вели простой заунывный мотив. Пели на своем языке.

– О чем они поют? – тихо обратилась я к Чуа.

– Воспевают его отвагу, – ответила она.

– Странный обычай, – совершенно бесстрастно отметил Рук, – угробить человека, чтобы потом воспеть его отвагу.

Свидетель обернулся к нам.

– Мы просили от него не большего, чем ждем от собственных детей, – заметил он.

– Что за народ скармливает своих детей крокодилам?

– Они не пища. Они бойцы.

– Мертвые не сражаются.

– Если они погибают, – ровным голосом возразил свидетель, – то погибают с ножом в руке. Чем гордиться тому, кто всю жизнь прятался?

– В Домбанге больше ста тысяч человек, – сказал Рук. – Почти все они живут в веселье и благоденствии. Их никто не бросает голыми в дельту подраться с крокодилами.

– Потому-то люди Домбанга так слабы. Вы забыли своих богов.

Обгладывавший мясо с ребра Коссал помедлил, утер рот и ткнул в вождя вуо-тонов кровавой костью.

– Расскажи нам о богах.

Одноглазый кивнул так, словно ждал этой просьбы.

– Ты не из Домбанга, – сказал он.

– Она из Домбанга, – кивнула на меня Эла. – Мы кеттрал.

Коссал закатил глаза, но спорить не стал.

– Кеттрал. – Свидетель растянул слово, словно пробовал его на прочность. – Я слышал об этих воинах. Теперь понимаю, почему вы пришлись богам по мерке.