Я хотела возразить, но не сумела. Я всю жизнь носила в себе воспоминания об этих золотых глазах, об ужасающей небрежности, с какой она отшвырнула ягуара. Но оно почти всегда представлялось мне видением, сном, порождением спекшегося на солнце мозга.

– Конечно не веришь, – помолчав, ответила я. – Мне самой не верится, а ведь я ее видела.

Отвернувшись от Рука, я наткнулась на пристальный взгляд Чуа.

– Когда она тебя нашла?

Я смотрела на нее, не зная, как рассказать о встрече, которую отрицала почти два десятилетия. Рыбачка, стиснув сложенные на коленях морщинистые руки, смотрела на меня. И свидетель смотрел своим единственным глазом, и Коссал. Даже Эла в кои-то веки молчала. Я могла бы утаить воспоминание, загнать обратно в тот уголок сознания, где таила его все эти годы, но я устала сдерживаться, устала скрывать. Строгие лики вуо-тонов подергивались в танцующих отблесках. Луна выпуталась из камышей и повисла над нами одиноким, невероятно далеким фонарем, почти затерявшимся в безбрежной ночи.

«Это было, – сказала я себе, силясь прочувствовать правдивость слов. – Было наяву».

Он единственный здесь сомневался, и, вероятно, именно поэтому я повернулась к Руку, глубоко вздохнула и заговорила:

– Мне было восемь лет, когда мать связала меня по рукам и ногам и заплатила жрецу, чтобы оставил меня в дельте.

– Об этом ты мне рассказывала.

– Не все.

Рук открыл рот, чтобы возразить, но тряхнул головой и снова сомкнул губы. Не знаю, было ли это приглашением продолжить историю или отказом касаться темы. Все равно. Я уже бросилась со скалы – возврата нет, остается только нырять.

– Мать думала, что, пожертвовав дельте дочь, вернет удачу отцу, спасет их обоих, потому и отдала меня жрецу. Тот увез меня в дельту. Я очнулась на илистой отмели, перед глазами все плавало, голова гудела. Города я не видела, даже дымков не высмотрела. Вокруг одни тростники и медленная темная вода кружится у самых ног. – Я бросила взгляд на свидетеля. – Жрец меня развязал.

– Даже в городе сохранились остатки здравомыслия, – кивнул тот.

– Это охота, – тихо договорила я.

– Кем Анх с супругами никогда не стали бы охотиться на восьмилетнее дитя. Горожане, называющие себя жрецами, об этом забыли. Но даже они не могли забыть, что Трое – охотники. – Свидетель склонил голову набок. – Тебе дали оружие.

– Какое там оружие, – тихо ответила я. – Ржавый нож.

Я как сейчас ощутила в руке его тяжесть, грубую деревянную рукоять, щербатое тусклое лезвие.

– Издевка, – покачал головой свидетель.

– Возможно, – ответила я. – Но мне этот нож спас жизнь.