Свидетель вел беседу с Руком, как видно не заметив моего кратковременного беспамятства.

– То, чем занимаются ваши жрецы, – это не поклонение.

– Сказал человек, пытавшийся скормить нас крокодилам.

– Вы сами пришли к нам. Вы этого добивались.

– Мы добивались разговора.

– Только тот, кто измерен, имеет голос. – Одноглазый покачал головой и повторил: – Вы этого хотели.

– А те, кто остался на барке? – спросил Рук. – Они тоже сами выбрали свою судьбу?

– Мы связаны клятвой предков.

– Разве горожане не слабаки? – фыркнул Рук. – Разве мы – не тухлятина, непригодная для Трех?

– Двести вооруженных человек, готовых применить силу, – это не одинокая душа, оставленная на илистой отмели, – улыбнулся свидетель. – Такая добыча достойна охотников.

Рук промолчал. Мертвый крокодил прорезями глаз озирал ночь, замирающий пир, застывший на блюдах жир, уже не красно-коричневый, а серый.

– Откуда ты все это знаешь, если никогда не видел Троих? – спросила я.

Свидетель повернул ко мне татуированное лицо, взглянул, казалось, не только на меня, но и сквозь.

– Каждые десять-двадцать лет они оставляют одного из воинов в живых.

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы тот, – он поднял руку к своей груди и улыбнулся, словно удивляясь, что уцелевшее тело еще при нем, – свидетельствовал истину.

Меня снова накрыло головокружение, но я отогнала его, принудила себя сквозь туман воспоминания смотреть в настоящее, на сидевшего передо мной мужчину, и высвободила вопрос, огнем жегший мне гортань.

– Как они выбирают? – сорвались с языка сиплые звуки. – Как выбирают, кого пощадить?

– Нам их пути неведомы, – пожал он плечами.

– Возможно, – ответила я. – Но вы поклоняетесь им не первую тысячу лет. Должны иметь представление, почему они поступают именно так.