В долгой тишине дожидаясь, пока уснет Чуа, я ворочала в голове две задачи. Первая – вопрос веры. Смерть ждет всех, но мне хотелось прийти к богу жрицей, а не неудачницей. До завершения моего Испытания оставалось два дня – два дня, чтобы принести две жертвы: беременную женщину и любовь моей продолбанной жизни. Даже если забыть обо всех сложностях со второй, сейчас и первая оказалась невозможной. В нашей камере явно недоставало матерей, в которых зрела бы новая жизнь, – если только Эла не допустила немыслимой неосторожности в ночных вольностях. Будь мы на свободе, в городе, я бы хоть это условие Испытания сумела исполнить. А так меня, надо думать, отволокут из камеры прямо в дельту. Устрой они суд или публичную казнь, я бы сумела убить какую-нибудь женщину по дороге, но и это не решило бы второй, труднейшей, задачи.

Любовь.

Я снова прислонилась затылком к каменной стене и закрыла глаза. Мне помнились ладони Рука на коже, губы на моих губах, помнилось, как он двигался на мне, во мне, как мышцы изгибали его покрытую шрамами бронзово-смуглую кожу. Та ночь у вуо-тонов свела нас ближе, чем Домбанг, и не только в соитии. Мы вместе выжили в дельте, отбились от крокодилов, нашли Вуо-тон. Каждый общий вызов, каждое откровение сближало нас. А с другой стороны, у этих откровений имелись свои недостатки: чуть ли не все мои рассказы, кроме истории детства, были ложью.

Можно ли любить человека, которому лжешь? Можно ли любить человека, которому почти ничего, кроме лжи, не говоришь? Как мне полюбить Рука, если он меня не знает, и как ему меня узнать, если я не говорю ему правды? Эла умеет любить тех, кто ее раньше и в глаза не видел, любить только за черты лица или труды рук, но я не Эла. Мне, чтобы отбросить защиту, чтобы испытать свои чувства во всей полноте, нужно понять, что чувствует ко мне Рук… а чтобы понять, нужно открыть ему правду.

Только какую правду? И сколько правды?

Я искала здесь тебя.

Я здесь, чтобы полюбить тебя.

Я здесь, чтобы тебя убить.

Два первых еще ничего, а вот последнее утверждение едва ли разожжет в нем негасимый огонь желания. Темны пути моего бога. Даже отважные не в силах понять его справедливости и его милосердия. Разговор Рука с вуо-тонами доказывал, что он видит себя бойцом, а не жертвой. Будь у меня время на объяснения, я бы показала ему истину: жертва – часть нашего существа. Без нее все, что мы делаем, наша любовь и ненависть, победа и поражение ничего не значат. Кшештрим и неббарим были бессмертными, но пустыми сосудами. Кантата Антрима невозможна без финала, а Рук столь же потрясающ и необъятен, как эта кантата. В музыкальном произведении есть кода. Смерть – не унижение.