Мимо проходят толпы людей, останавливаясь, чтобы поглазеть на нас, разинув рот. Крестьяне Кирай Сека выглядят ни богаче, ни чище после смерти турула, несмотря на все их протесты против тлетворного влияния нашей языческой магии. Двум Охотникам приходится слезть с коней, чтобы накинуть на Биэрдну новые верёвки. Они ожидают испуга медведицы, но та лишь, шаркая, идёт вперёд, и её глаза черны в зверином отсутствии разума, в них нет огня Туулы. Сама Туула сгорбилась в телеге, избегая взглядов патрифидов, и Сабин кладёт ладонь ей на плечо в знак поддержки.

Когда мы проезжаем через рыночную площадь, где воздух пропитан дымом и запахом паприки, я поднимаюсь на колени и смотрю сквозь решётку, надеясь мельком увидеть Улицу Йехули. Дом Жигмонда. Я не чую запаха свиной крови, а окна желтеют светом. Облегчения, которое прокатывается сквозь меня, достаточно, чтобы глаза у меня затуманились. С грохотом мы въезжаем во двор, прямо к выходу из барбакана, и телега внезапно останавливается.

Охотники вытаскивают нас из клетки одну за другой, проверяя, по-прежнему ли крепко стянуты наши верёвки. Я хочу сказать им, что нет смысла связывать мне руки, потому что я не могу ни выковать клинок, ни обратить их топоры в пыль, даже если бы считала, что это поможет, или просто если б меня охватила опрометчивая мстительность, но голос мне не подчиняется.

– Мы должны доставить волчиц прямо к королю, – говорит Лойош Гашпару. – Остальные могут отправляться в подземелья.

– Значит, мы можем гнить там, пока какой-нибудь суд, набитый патрифидами, не признает нас виновными, а король не снесёт нам головы? – спрашивает Туула. Она распрямляется, и Биэрдна издаёт низкое скованное рычание. – Такова справедливость твоего бога?

– Заткнись, Йуввийская шваль, – рычит Лойош, тыкая её обухом топора.

– Мой отец мог бы убедиться в вашей невиновности. – Гашпар говорит спокойно, хотя его брови нахмурены. – Как только у него будет турул, он…

Туула обрывает его со смехом:

– А ты, лживый принц, Фекете, думаешь, что сможешь меня утешить? Ты позволил им отнять у тебя силу, навесить на тебя шаубе Охотника и отправить в унылую глушь, пока король сидит у себя в замке и растит своих ублюдков, как хорошеньких овечек. Да я уж лучше умру с клинком в руке или, по крайней мере, с огнём в сердце, чем буду жить тенью тени.

Гашпар не отвечает, сжатые губы дрожат, но слова Туулы разжигают во мне кипящий гнев.

– Оставь его в покое! – рявкаю я. – Ты только сократишь свою жизнь здесь, в Кирай Секе, если будешь рычать, как зверь.

Шерсть на загривке Биэрдны встаёт дыбом. Губы Туулы искривляются в усмешке.