Эту последнюю фразу Венедикт пробормотал вслух.

– Сео – это фамилия моей матери, – продолжил Маршалл, закрыв окно. – Я решил, что мне будут задавать меньше вопросов, если подумают, что я бежал из Кореи после того, как ее захватили японцы, и что я сирота. Это было легче, чем объяснять, что на самом деле я вырос в Китае, в сельской местности, и сбежал оттуда, потому что не хотел жить с моим отцом – деятелем Гоминьдана.

– Ты должен был мне сказать, – тихо проговорил Венедикт. – Ты должен был мне доверять.

Маршалл повернулся, сложив руки на груди.

– Я доверяю тебе, – пробормотал он, пробормотал тихо, что было на него не похоже. – Просто я бы предпочел иметь иное прошлое, такое, которое я выбрал бы для себя сам. Разве это так уж плохо?

– Да! – рявкнул Венедикт. – Да, если из-за этого мы не знали, что ты окажешься в опасности, когда в город войдут войска Гоминьдана.

– Оглянись. Разве здесь мне, по-твоему, грозит опасность?

Венедикт не смог ответить сразу – он боялся, что его слова прозвучат слишком резко – не так, как он хочет. Прежде он никогда об этом не беспокоился, когда речь шла о Маршалле, его лучшем друге. Потому что был уверен – Маршалл его поймет, какими бы сумбурными не были его мысли.

Но сейчас дело обстояло не так – сейчас им владел страх.

– Нам надо уйти. Рома и Джульетта ждут нас на Бунде, собираясь отплыть, но гоминьдановцы уже отправили за ними людей, чтобы схватить их. Если мы будем тянуть, то либо город закроют из-за военного положения, либо Джульетту схватят и уведут.

– Я не могу. – Маршалл одернул рукава мундира, чтобы разгладить воображаемые складки. – Они доверяют мне, Веня. Я могу оказать вам куда более значимую помощь в моем нынешнем качестве послушного сына деятеля Гоминьдана, чем в каком-то другом.

Где-то в доме начали бить напольные часы.

– Лгал мой отец о времени начала волны репрессий или нет, неважно, – продолжал он. – Важно другое – то, что членов банды Белых цветов потащат в тюрьму, где они, как и коммунисты, будут ожидать казни независимо от того, сотрудничали они с коммунистами или нет. Я могу это предотвратить. Нашим не придется бежать. Роме не придется бежать, пока я здесь. Если мне удастся убедить отца оказать нам покровительство, Белые цветы уцелеют.

Маршалл явно пребывал в приподнятом настроении от осознания своей новой роли. Венедикт не колебался.

– За все время, что я знаю тебя, мне никогда не приходило в голову, что ты можешь принять такое глупое решение, – сказал он.

У Маршалла вытянулось лицо.

– Почему глупое?