Венедикт поднял взгляд. Маршалл смотрел на него, и его глаза были полностью черными, с расширенными зрачками, выражение лица стало задумчивым и серьезным.

– Все что угодно.

Маршалл улыбнулся.

– Скажи это еще раз. Я не затем томился столько лет, чтобы услышать это признание всего один раз.

Венедикт толкнул его – просто в силу привычки, и Маршалл покачнулся, смеясь.

– Идиот, – обозвал его Венедикт. – Почему за все эти годы ты сам ничего мне не сказал?

– Потому, – просто ответил Маршалл, – что ты был не готов.

«Идиот», – опять подумал Венедикт, но подумал с такой любовью, что она обожгла его целиком.

– Я буду говорить это тебе столько раз, сколько ты захочешь. Я буду ухаживать за тобой, пока тебе это не надоест. Я очень люблю твое ужасное лицо, и нам нужно бежать прямо сейчас.

Маршалл расплылся в сияющей улыбке, такой широкой, что казалось, ее не могут сдержать пределы этой комнаты, пределы этого дома.

– Я люблю тебя так же сильно, – ответил он. – И мы можем идти, но у меня есть одна идея. Насколько ты уверен в том, что мой отец лжет?

Венедикт не был уверен, что в вопросе нет подвоха, ведь Маршалл так внезапно сменил тему.

– Я полностью в этом уверен. Я собственными ушами слышал, как он сказал, что приказ о казнях отдал именно он.

Маршалл закатал рукава до локтей, шаря глазами по письменному столу отца.

– Если этот приказ все еще в силе, то в случае поимки нас непременно убьют, – сказал он и, взяв чистый лист бумаги и ручку, начал писать. – Если только мы не отменим его.

– Каким образом? – оторопело спросил Венедикт и прищурился, глядя на то, что писал Маршалл. – Это что, пропуск на тот случай, если нас остановят?

– Да, пропуск, выданный генералом Шу. – Маршалл закончил писать. – Его печать должна быть в зале заседаний. Пошли.