Дверь дома открылась, как только они подошли к ней. Лорд Рочестер вошел внутрь, за ним Роберт. Ничто не говорило о присутствии слуги, который открыл дверь, не было слышно ни единого звука. Роберт догадался, что дом совершенно пуст, хотя вдоль стен горели большие факелы. От них не исходило тепло, пламя было белым и холодным. Перед ними предстала картина крайней степени заброшенности. Помещение было таким длинным, что его дальний конец терялся в темноте. В нем не было ничего — только голые доски и единственная лестница, ведущая вверх, которая, так же как помещение, терялась в темноте. Лорд Рочестер направился к ней, и, когда он стал подниматься, эхо его шагов нарушило гнетущую тишину. Прежде чем последовать за ним, Роберт помешкал. Внимательно оглядевшись, он понял, что размеры помещения действительно невероятно велики. Силуэт его спутника уже был едва различим в темноте, и он стал подниматься следом за ним по лестнице, все выше и выше. На полпути он оглянулся, чтобы окинуть взглядом оставленное помещение. Оно выглядело еще более громадным и пустым, чем ему казалось, когда он стоял внизу. Роберт протер глаза и отрешенно покачал головой, боясь даже подумать, в каком месте он очутился. Но поворачивать обратно было поздно, и он продолжал, тяжело ступая, подниматься вверх, пока внезапно не увидел впереди себя выступившую из полумрака стену и открытую в ней дверь. Лорд Рочестер шагнул за порог. Роберт сжал в кулаке крест с распятием, который носил на шее, и поспешил следом за лордом. Когда Роберт прошел дверной проем, он сразу же согнулся вдвое от боли, какой не ощущал с той поры, когда шел по коридорам дома Уолвертонов.

Он упал на пол, царапая себе живот, словно невыносимая боль была чем-то таким, что он мог вырвать из себя руками. Жжение было столь сильным, что он совершенно не воспринимал окружающее, но сквозь давящую пелену боли смутно расслышал настойчивый и чистый, словно звон серебряного колокольчика, голос:

— Лекарство. Дайте ему его. Быстро!

Роберт почувствовал, что его поддерживали чьи-то руки, потом ощутил возле губ горлышко бутылки. Он глотнул. Какая-то палящая жидкость обожгла ему горло. Он снова глотнул, стараясь не поперхнуться, и почувствовал, как боль в его внутренностях постепенно стала уступать место тупому онемению.

— Похоже, — заговорил тот же голос, — мое и ваше недомогания каким-то образом связаны.

Роберт огляделся. Он находился в комнате, окна которой были открыты звездам. Просторная и широкая, она не выглядела такой же невозможно громадной, как помещение внизу, и Роберт подумал, что, перешагнув ее порог, он вернулся в обычный мир. И все же убранство этой комнаты, когда он присмотрелся к нему внимательнее, поразило его своей диковинной необычностью. Всюду были стопки подушек, толстые узорные ковры; украшенные драгоценностями золоченые курильницы наполняли помещение ароматом ладана. Не было никакой мебели, кроме низких, обитых шелком кушеток. На одной из них, скорчившись, лежал мужчина. Его тело содрогалось, словно от приступов ужасной боли. Создавалось впечатление, что он не в состоянии двигаться. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть лицо незнакомца, Роберт понял, что это и был Паша. Его глаза были глазами вампира, горящими и выразительными. Его кожа поблескивала, словно подсвеченная изнутри, но она была натянута и столь плотно облегала тело, что сквозь нее четко обозначались все кости. Его можно было бы назвать красивым, не будь лицо изможденным и таким смертельно бледным, что он почти не походил на турка. И все же, перемежаясь с явными признаками испытываемых страданий, в выражении его лица читалась такая мудрость и такой громадный опыт несчетного числа прожитых лет, что Роберт опустился перед его кушеткой на колени. У него возникло ощущение присутствия рядом с ним могущественного ангела, хотя и павшего с Небес, но еще несущего на себе печать величия былого положения.