Он прищурил глаза и заговорил шепотом:

— Моя боль… О раны Господни, это была моя боль! Как только она начинала раздирать меня, я видел проблески кошмаров, которые являлись мне, когда я лежал в беспамятстве. Я был трупом, из которого вырывались наружу кишки. Крохотное дитя, обмазанное кровью. Но теперь, милорд, я смог разглядеть лицо этого ребенка. У него были выпученные мертвые глаза, одутловатые щечки личинки и жадные, прожорливые челюсти. Едва взглянув на эти челюсти, я снова согнулся пополам от вонзившейся в меня боли, потому что в моем воображении они вгрызались в мягкую плоть моих внутренностей. Я истекал кровью, она хлестала изо рта, ушей и ноздрей, она сочилась из всех отверстий и пор. Мне виделось, как она подхватывалась тем могучим вихрем света, который, совсем недавно казавшийся таким чистым и невидимым, теперь темнел, становился густым и безостановочным водоворотом устремлялся в единственную точку тьмы. И я знал, что этой точкой было то место, где лежал голем, где Паша превратил своего врага в прах. И это место находилось в самом сердце могучей линии власти, там, где тьма омывалась ярким пожаром ледяного холода. Как раз на этом месте стояла Маркиза, воздев руки к небесам. И она смеялась.

— Смотрите! — кричала она. — Смотрите!

Маркиза сбросила плащ, и я увидел, что ее лицо светилось возвратившейся миловидностью, не только восстановившейся, но и ставшей лучше прежнего, потому что на ее нынешнюю красоту было жутко смотреть.

— Вы обещали! — услышал я крик Миледи.

Маркиза вздрогнула и, казалось, по всей ее фигуре пробежали вспышки прожорливой тьмы.

— Вы обещали!

— Нет! — откликнулась Маркиза.

Она снова покрылась мерцавшими вспышками, словно какая-то ее часть уже была охвачена черным пламенем.

— Что вы можете понять? Вы не в состоянии ни видеть, ни чувствовать то, что я смогла сделать, чем смогла стать!

Ее продолжали охватывать все новые вспышки, она уже почти растворилась в них.

— Передо мной промелькнула вечность, — кричала она, — она там, она здесь, я держу ее в руках!

Она держала в руках книгу, а потом книги не стало, не стало и Маркизы. Темное пламя унеслось прочь, словно подхваченное неистовым порывом ураганного ветра. Там, где только что стояла Маркиза, зияла прореха тьмы, и я чувствовал, что моя боль, я сам и весь мир устремились в эту дыру. Я увидел, оказавшись по другую сторону этой дыры, контуры лица и понял, что это скала-стена из моих бредовых снов. Но теперь это лицо смотрело на меня, и я увидел, что оно вовсе не из камня. Лицо нахмурилось, встретив мой взгляд, и темноту внезапно залил ослепительный свет. Потом снова воцарилась тьма, и я растворился в пожаре разбушевавшейся боли. Ни вокруг меня, ни во мне не было ничего, кроме боли. Потом вообще ничего не стало.