Боярин Корней побагровел, как варёный рак. Было от чего. Даже средней трухлявости осиновый пень уловил бы в словах священника неприкрытую издёвку. Однако воевода сумел справился с собой, хоть и не сразу, вновь шевельнул искалеченной бровью, хмыкнул и неожиданно спокойным голосом произнёс:
– Здравствуй, отче! – И… подошёл под благословение.
Не успел сделать свой ход боярин Корней. Жизнь в очередной раз решила напомнить, что она, к сожалению или к счастью, не шахматы. И орудием своим избрала Бурея.
– Да в бога душу! Нечистый морочит! Всех поубиваю! Корней раздвояется, лается тут на два голоса! Теперь сам с собой заговорил! Грррыых! – обозный старшина помотал башкой и продолжил: – То тысяцким, то попом величается! А ну, перекрестились! Оба!
– Молчать! – уже привычно рявкнули в унисон Корней и Меркурий.
Отставной хилиарх набрал было в грудь воздуха, чтобы продолжить вразумление безрогого Минотавра, но вдруг как на стену натолкнулся на взгляд воеводы. «Даже и не думай! – говорили глаза старого воина. – Он мой, а не твой, и мне его в порядок приводить!»
Бурей тем временем поковырялся в ухе, потряс головой и вопросил:
– Да что ж ты орешь всё, Корней?! И опять в две пасти, тьфу!
– Видишь ли, Серафимушка, голубь ты мой пьяный, не раздвояюсь я, – с ласковостью ядовитой змеи начал Корней и вдруг рявкнул так, что усевшиеся было на ветки вороны в окрестностях Ратного снова взмыли в небо. – Это тебе, козлодую, с пьяных глаз мерещится! – снова перешел на тихий, почти ласковый голос. – Радость у нас: священник новый приехал, отец Меркурий зовут. А ты что учинил, паскудник?!
Лысый приятель воспитываемого таким способом Бурея аж подпрыгнул от рыка воеводы.