– А ведь ты кое о чём забыл объявить, воевода Кирилл, – тихо, но так, чтобы слышали самые ближайшие, произнёс священник.
– Кхе, объясни, – прищурился Корней вполне себе трезво.
– Ты не сказал, когда твоя свадьба, боярин! – усмехнулся священник. – А сына законным зовёшь.
– Я его перед людьми признал! – вскинулся Корней. – А на Листе женюсь! Хоть сейчас!
– Похвально, воевода Кирилл, похвально! – демонстративно одобрил священник. – Хотя следовало бы раньше. До того как. Хоть то, что ты держишь конкубину, не укор тебе перед людьми, воевода Корней, да и ей не в укор, но перед людьми опять же…
Корней начал наливаться дурной кровью, засопел по-бычьи, но пока молчал…
– А вот про Бога вы забыли! И про дитя любви вашей! – со стороны казалось, что священник вошёл в обличительный раж. – Каково ему с самых ранних лет ходить с клеймом незаконного? За что ему за ваш грех страдать? Каково смотреть на братьев своих и племянников, одного с ними семени будучи, но вовеки ниже их?
«
– Кхе! Племянники, говоришь? – с расстановкой произнёс воевода, а потом очень быстро подмигнул священнику и произнёс: – Спасибо, отче!
По горнице пронёсся ропоток. А отец Меркурий ощутил на себе цепкие и очень трезвые взгляды: Лавра – отстранённо-спокойный, Луки Говоруна – жгучий, десятника Фомы – ненавидящий, десятника Егора – заинтересованный и серьёзный, полусотника Филимона – осторожно-одобрительный и Бурея – понимающий.