* * *
Лука гнал сотню, как и обещал, не давая роздыху. Аллюром три креста, как сказали бы кавалеристы двадцатого века. Не галопом, разумеется, но размашистой рысью и без привалов. Останавливались только справить нужду, да поменять и переседлать коней.
Отец Меркурий многажды помянул добрым словом предусмотрительность Лавра, догадавшегося захватить для помощи священнику холопа-конюха. Если бы не он, отставной хилиарх ни за что не смог бы так споро управляться с седловкой. Тяжко пришлось с непривычки отставному пехотинцу: всё тело ломило, ноги горели огнём, а натёртые культя и седалище так и адским.
Несколько раз даже хотел попросить действительно привязать себя к седлу, как раненого: при помощи двух копий. Но совладал с собой – негоже при пастве слабость являть. Так что, шипя под нос самые чёрные ругательства на смеси греческого, славянского, турецкого, латыни и нескольких франкских наречий, отец иеромонах, скрипя побитыми суставами и скрежеща от боли зубами, взмывал и взмывал над седлом в такт конским шагам. Паства смотрела на муки отца Меркурия с жалостью, но и с уважением – поп сотню не задерживал.
День клонился к вечеру. Отставной хилиарх держался уже, что называется, на зубах – на голом самолюбии. Глаза то кровью заволакивало, то темнотой. А уж болело всё – даже то, что вообще болеть не может.
– Сотня, стой! – рыкнул Лука, поднимая руку. – Слезай! Ночевать будем!
Отец Меркурий даже не сразу понял команду полусотника и прогнал коня рысью ещё с десяток шагов, чудом ни на кого не налетев. Но всё же осознал происходящее, повернул жеребца и подъехал к Луке.
– Зачем? – язык с трудом повиновался старому солдату. – Там наши. Там Михаил. Надо идти!
– А то я, твою мать, не знаю! – вызверился рыжий полусотник. – Вокруг глянь! Темнеет, кони шатаются. А нам еще почти полдня пути! Попалим коней – что делать будем?! Мне только падежа конского и поповского не хватало! Сказал ночевать – будем ночевать! Всё!
– Как скажешь, аллагион… – отец Меркурий качнулся в седле.
– Филька! – Лука подхватил священника. – Бурея сюда мухой! Кажись, спёкся поп!
– Сейчас, дядька Лука! – отозвался оружничий.