«А ведь я его исповедывал… Голос знакомый… Но убей – не могу вспомнить, кто это».

– Мечами разживёмся, доспехами, холопами, рухлядью, – принялся мечтательно перечислять первый. – Богатые они там, аж удивительно. А ратники говённые. Словом, спаси тя Бог, сотник Михайла Фролыч…

– Это да-а… Помню, как на сходе за те мечи за грудки друг друга рвали. Корней с присными, почитай, все себе загребли. Лучшим мечникам, тьфу! Голытьбе всякой! Теперь-то пыху посбавят.

– А ну, цыц! – шёпотом прикрикнул Фома. – Спать всем! Завтра в бой. И послезавтра тоже. И пока всё Заболотье не разорим, не до сна будет.

«Так, этим не столько пограбить, сколько раздавить эпарха Кирилла. Понимают, что гибель внука его подкосит… Но грабить хотят, аж потные ладошки зудят. А ведь в этом десятке одни богатеи.

Господи, спаси моего поднадзорного! Он достоин жизни! И, Создатель, я, недостойный раб Твой, очень хочу посмотреть на вытянувшиеся рожи Фомы и его акритов. Молю, доставь мне эту малую радость!»

Разговор затих, и священник уснул. К нему пришёл второй сон: сладкий, но чуткий. И снилось отставому хилиарху, что не потерял он ногу на том страшном поле, не полегли там его солдаты. Он снова видел себя на фланге строя, и могучее многорукое и многоногое, блещущее бронзой и сталью, чудище таксиархии вновь покорно его воле.

Огонь снова уполз дальше по нодье. Проснувшийся Харитоша подивился улыбке, блуждающей по лицу спящего отца Меркурия, пробормотал что-то под нос и осторожно, чтобы, не дай бог, не разбудить, перетащил священника вслед за огнём.

Второй раз отставной хилиарх проснулся перед самым рассветом и опять стал свидетелем интересного разговора.

Беседовали полусотник Лука Говорун, десятники Алексей Рябой и Игнат. Воеводские бояре.

– Дядька Лука, а выручим ли Михайлу? Четвёртый день пошёл, – в голосе Игната прозвучала нескрываемая тревога.

– Может, и выручим, – отозвался вместо Луки Рябой. – Вести те ещё. Прибёг-то христианин беглый, смерд. Или холоп – у них там не поймёшь. Сам ничего не видел – слышал только. В деле воинском ни хрена не понимает. Мож, наших там убивать никто и не хочет, а меж собой у заболотных пря вышла. Тогда живёхонек Михайла – никто на оружных просто так, когда сеча на носу, не попрёт. И тогда сидят наши где-нито станом и попугивают, если кто сунется. Только бы молодой сотник по дури юношеской сам не вписался. Но на этот случай там Егор есть – удержит.