Надевание доспехов, скорый завтрак и седловка дались отставному хилиарху тяжело. Тело будто одеревенело: ноги не гнулись, руки не слушались, спина не сгибалась.

«Обленился ты, Макарий, в монастыре. Жиром зарос! Всего-то день верхом. А если бы этот день да быстрым маршем, да в полной паноплии, со щитом, с копьём, да по камням, да по жаре, да без воды, да под стрелами? Или под проливным дождём да по колено в грязи? Хорошая пехота должна идти со скоростью медленно рысящей лошади, а ты ползаешь, как беременная лобковая вошь!»

Неизвестно, сколько продолжалось бы такое самоистязание, но прозвучала команда «Садись!». Отец Меркурий с бранью закинул себя в седло.

«Макарий, ты заметил, что всё чаще ругаешься по-славянски?»

– Становись! – снова скомандовал Лука. – По-походному! Передовой дозор вперёд, остальные, с места рысью… Ступай!

Повинуясь командам, отставной хилиарх сначала занял своё вчерашнее место в строю, а потом тронул коня. И началось… Все мышцы взвыли. Но потом ничего, отошло. Вот только культя и седалище беспокоили. Да что там беспокоили – болели, и сильно. Но терпеть всё же можно. Вот отец Меркурий и терпел. Впрочем, если бы даже и нельзя, то всё равно пришлось бы – надо.

* * *

Скачка слилась для отставного хилиарха в одну бесконечную пытку: с коня, переседловка, на коня, рысью, и так без конца.

– Шагом! – вдруг распорядился Лука.

Отец Меркурий сначала настолько обрадовался передышке, что даже не задался вопросом, почему, мол. Однако полусотник просветил священника, не дожидаясь, пока тот поинтересуется сам.

– Гонец от Складня. Гонит.

Отставной хилиарх поднял глаза и увидел летящего во весь опор всадника. Им оказался Тихон – неудачливый племянник Луки.

– Тишка, что там?

– Нас ждут, дядька Лука! Конные. Поболе сотни. Кованая рать. Стяги не видать пока – ветра нет. Складень со Спирькой стеречь остались.

– Стооой! – Лука поднял руку.

Сотня встала.

– Слезай! Оправиться и седлать боевых!

Отец Меркурий начал спешиваться.