— Огонь уже так близко? — пробормотал Коленкур. — Или это зарница?

Он протер глаза, и со второго взгляда истинная картина предстала перед ним во всей своей ужасной наготе.

— Пожар! — сипло воскликнул Коленкур, обернувшись от окна. — Господа, Кремль горит!

Но его голос утонул в барабанном грохоте.

Этьен, барабанщик Старой гвардии, всю свою душу отдавал возвышенным ритмам Великой французской революции и колотил палочками с таким усердием, что барабан, казалось, должен был вот — вот лопнуть от натуги.

У Ржевского были свои заботы. Доставшаяся ему куртизанка была столь темпераментна, что возбуждала сверх всякой меры.

— Москва, Москва моя, — твердил поручик, заговаривая сам себе зубы, — люблю тебя как сын, как русский дворянин…

— О, мое солнце! о, русский Казанова!

— Отставить сантименты! Еще раз так взбрыкнешься, нос откушу!

— Не могу, я сама не своя…

— Я не я и лошадь не моя? Ты это брось! Остынь, а то хуже будет.

Но его угрозы еще больше возбуждали куртизанку.

— О, рвите меня! рвите меня на кусочки! сильнее! умоляю… — шептала она в исступлении.

— Пожар, сир! — опять крикнул Коленкур, но от волнения его голос был тоньше комариного писка.

Наполеон даже не повел ухом.

На ложе любви император держался степенно, важно, точно попадая в ритм «Марсельезы». Он куда меньше, чем поручик, был взволнован происходящими под ним событиями. К тому же на его стороне было преимущество в возрасте, позволявшее ему легко сдерживать свой корсиканский пыл.

— Мадемуазель, перестаньте подмахивать, — время от времени советовал он своей чересчур увлекшейся партнерше.

Но настал блаженный миг — и блондинка, изменившись в лице, целиком отдалась первобытному инстинкту.

Содрогания ее тела вызвали у императора нешуточные опасения за исход дуэли. Все его уговоры больше не действовали, потому что она, совершенно утратив власть над своим телом, извивалась в припадке наслаждения.

Брюнетка под Ржевским тоже вдруг забилась словно рыба об лед.