– Издеваешься? – Уна посмотрела искоса.

– Нет.

– Издеваешься.

– Да нет же.

– Я не прекрасная.

– Почему? – Разговаривать, стоя на пороге, было глупо, и Томас вошел, аккуратно притворив за собой дверь. – Очень даже прекрасная.

– В каком месте?

– Во всех.

На щеках Уны вспыхнул румянец. Она хотела что-то ответить, возможно, грубое, заставляющее отступить, но не успела.

– Уна, у нас гости? – этот голос, отраженный стенами, заставил поморщиться. Высокий. Нервный. Словно предупреждающий, что хозяйка его – особа весьма трепетная и склонная к истерикам.

Женские истерики Томас переносил с трудом.

– Это Томас. Хендриксон, – Уна поморщилась, но ответила.

И… изменилась?

Определенно. Она вдруг ссутулилась, обхватила себя руками под пиджаком, явно желая стать меньше, незаметней. А женщина, прятавшаяся в тени второго этажа, ступила на лестницу. Сперва Томас увидел ее туфли, весьма аккуратные, с круглыми лаковыми носами, на которых посверкивали золотые пряжки.

Ноги в чулках.

Подол платья, прикрывающий колени. Пышные юбки. Широкий пояс. Лиф с двумя рядами пуговиц и кружевной воротник. Волосы, выкрашенные в черный цвет, тщательно уложены. А на губах застыла улыбка.

– Он из Бюро. Пришел… осмотреться.

– Неужели до вас все-таки дошло, что Эшби не так просты?

…Тропинка вела в сад.

В дощатый дом, о существовании которого сейчас ничего не напоминало. Но этот дом был! Томас помнит его. И крапиву, которая разрослась густо, поднялась едва ли не в рост человека.