Но тут Пожаров явился к нему с предложением сыграть Ленина.
Из записок мичмана Анненкова 17 октября 1918 года
17 октября 1918 года
Я встал с постели на пятый день и вышел на улицу. Когда меня привезли сюда, я был без сознания и вот впервые видел эту деревню: рубленые избы, резные ставни и наличники, высокие крепкие заборы, дощатые тротуары по сторонам главной улицы. Я сел на скамейку перед воротами лазарета и стал смотреть на прохожих и проезжих. Попытался вспомнить, когда в последний раз я просто сидел и смотрел вокруг и это не была разведка, слежка, наступление, отступление, бегство или плен. Давно такое было, еще до войны, то есть почти никогда.
Редкие прохожие тоже смотрели на меня. Вот шагают два партизана в кожанках, с винтовками. Думал, пройдут мимо, но нет, оказалось – за мной. Под их конвоем я и доковылял до избы, где располагался штаб коммунарской ЧК.
Начальник Егор Большак, лет тридцати, небольшого роста, белобрысый, допрашивал меня неделю назад. Ему я и показал спину, когда уже приговорен был к оврагу. Он тут же послал за Шагаевым. Вдвоем они разглядывали мою звезду, жали мне руку и обнимали по-братски, после чего я потерял сознание и оказался в лазарете.
– Мы ведь с тобой не договорили в прошлый-то раз, – сказал Большак приветливо. – Слабый ты был. А теперь вишь – орел. Ну, рассказывай.
– Что рассказывать?
– Как к колчаковцам попал, как бежал? И вообще, откуда ты такой героический моряк?
Я не помнил, чтобы говорил ему о своей службе на флоте. Но поскольку первый разговор помнил смутно, то все могло быть.
– Да, я служил в Кронштадте. Потом воевал с немцами в Отдельном пехотном батальоне Гвардейского экипажа.
– И в каком же звании?
– Мичман …
– Охвицерик, значит.
– Да, но я всегда сочувствовал революционным матросам.
– Ну, само собой! – сощурился Большак ласково.
– В феврале семнадцатого я был с матросами. Мы арестовали офицеров.
– А потом?