И опять я не мог не поблагодарить в душе моих колчаковских мучителей – звезда моя чуть ли не путеводная.

Большак хмыкнул:

– Себе, что ль, такую заказать, чтобы девкам нравиться?

Он захохотал, и я тоже улыбнулся.

– А вы прогуляйтесь в Иркутске у контрразведки. Может, и вам повезет.

Большак перестал смеяться, зыркнул на меня:

– Ладно, герой. Свободен.

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

По вечерам к Николаю на чай повадились товарищи Шагаев и Пожаров. Им нравилось разговаривать с избачом. Когда окрылен любовью, чувство распирает, хочется поделиться с кем-то, рассказать о ней – той, что свела с ума, очаровала, заворожила … И они говорили, говорили – Шагаев и Пожаров – о своей любви к ней – к революции. Говорили как о женщине, сами того не сознавая. А скажи им кто об этом – пожалуй, возмутились бы: что еще за сравнение! Это мещанское амурное томление и рядом не стояло с революционной страстью! Слушая их, Николай всеми силами старался удержать на лице маску заинтересованного внимания, но время от времени, когда гости особенно воспламенялись, под маской проступало лицо погорельца, бессильно наблюдавшего пожар своего дома.

– Да ты не бойся, Николай Алексаныч! – добродушно успокаивал избача Шагаев, уловив перемену в его лице. – Революция, она победит во всем мире, не только у нас.

– Во всем мире? – спрашивал будто бы с надеждой Николай.

– Во всем, во всем! Это неизбежно! – подхватывал Пожаров.

Шагаев выступал, как на митинге:

– Трудящийся человек сбросил с себя оковы эксплуататоров! Не будет никакой собственности! Частная собственность – вот что угнетает трудящегося! Никакой на хрен собственности!

Николай спрашивал почтительно, как студент на лекции известного профессора:

– Что же – совсем никакой?