Пожаров уточнял:

– Нет, одежда, там, книги, посуда – это может быть в личном пользовании.

– Ну, это да! – впроброс соглашался Шагаев. – Но земля, фабрики, заводы, жилища – все это будет общее!

– Жилища? – сомневался Николай. – Но как же? Это же неудобно.

– Неудобно было при царе и при буржуях, когда человек человеку волк. А когда все люди трудящиеся – все будет по-братски. И никакого неудобства, потому что все неудобство от собственности! – Шагаев был торжественно-снисходителен и возвышенно-воодушевлен.

Пожаров снова вставил свое слово:

– Ну, насчет жилья – это ты хватил. Будут общие дома, но у каждого своя комната. А вот брака не будет. Свободная любовь, свободные отношения. И никакой ревности.

Шагаев смеялся:

– Кто про что, а вшивый про баню. Это у тебя еще твой анархизм не выветрился. Пролетарская семья должна быть. А как же? Детей-то растить надо.

– Детей будет растить государство в специальных лагерях.

– Ну, это я не согласен. Зачем такое? Дети должны быть при родителях.

– Это у тебя еще мещанство не выветрилось, товарищ комиссар, – поддевал Пожаров.

Такой поворот явно не понравился Шагаеву.

– Ну, знаешь, ты не заговаривайся, товарищ Пожаров. Тебя в большевики допустили не для того, чтобы ты тут анархизм свой толкал.

– А ты меня анархизмом не кори, товарищ Шагаев. Я в революцию с чистым сердцем пришел. И большевиком стал по совести, а не по принуждению.

– Ну ладно, ладно … Революция каждому определит его место.

– Это точно! Революция – очистительное пламя. В нем сгорит все старое, отжившее …

И революционеры замолкали с просветленными лицами, будто переносились на мгновение в прекрасное будущее, где смеются дети в лагерях и женщины обнимают мужчин без брака и ревности. Николай тоже как будто смотрел в будущее, и лицо его было печально.

– Вот построим Дворец труда и заживем! И во всем мире дворцы построим для трудящихся! – воспарял Шагаев.

Комиссар Шагаев был главным архитектором Дворца труда, уже высившегося стропилами над бревенчатым срубом. Это строение, задуманное как грандиозный символ нового мира, на деле выглядело как вполне заурядный трехэтажный барак. В нем планировалась библиотека и кружки по интересам, а также зал на пятьсот мест для партийных собраний и постановки революционных мистерий. Просторный чердак отводился под планетарий, где на внутренней стороне крыши поместились бы электрические лампочки в виде созвездий. Трудящиеся коммуны, гуляя под этими созвездиями, слушали бы лекции астрономов, которых, видимо, снимали бы с проходящих поездов. Кто-то из активистов робко возразил Шагаеву, что над деревней и так каждую ночь загораются звезды – целое небо звезд, и все созвездия хорошо видны. На что Шагаев ответил, что натуральные звезды светят всем кому ни попадя: и буржуям, и тому же Колчаку с его приспешниками из Антанты, – поэтому для агитации они непригодны. А электрические – совсем другое дело. Мы зажжем новые пролетарские звезды.