Всех подозрительных лиц, задержанных в окрестностях, направляли на стройку Дворца труда. Колчаковские офицеры, даурские казаки, пассажиры, снятые с поездов, дюжина белочехов и даже два солдата из японского экспедиционного корпуса – многих расстреляли бы, если бы не стройка. Да здравствует Дворец труда, спасавший жизни! Лиховский, Каракоев и Бреннер тоже остались живы благодаря ему.
Когда их доставили в коммуну, Николай заикнулся было, что эти молодые люди его студенты. «Охвицеры», – констатировал начальник ЧК, мельком глянув на них. Они поняли, что сейчас их выведут к оврагу, но чекист махнул рукой – на стройку.
Из записок мичмана Анненкова 17 октября 1918 года
17 октября 1918 года
Я вошел и увидел Государя, склонившегося над книгой. Он поднял голову. Может, мне и показалось, но в глазах его блеснули слезы.
– Леонид!
Я стал во фрунт.
– Ваше Величество!
– Рад видеть вас в добром здравии.
– Премного благодарен, Ваше Величество!
Казалось, он сейчас сделает шаг ко мне и обнимет, но нет – он сказал только:
– Оставьте это «величество». Нет больше никакого величества, да и опасно – вдруг кто услышит.
– Слушаюсь, Николай Александрович!
– Так-то лучше. Большой радостью было узнать, что вы живы и вернулись к нам. Рассказывайте …
Я рассказал Государю о своих приключениях, стараясь не вдаваться в подробности, но все равно вышло длинно. О звезде умолчал, но он сам спросил, ему, разумеется, рассказали Княжны. Я вынужден был доложить и об этом. Государь долго молчал, глядя мимо меня. Потом положил руку мне на плечо, промолвил тихо:
– Господи, спаси и помилуй нашу бедную родину … Благодарю тебя, мальчик, от сердца за все, что ты сделал для нас.
Он так и сказал – «мальчик». И это прозвучало как «сын». У меня запершило в горле, и я едва сдержался, чтобы в очередной раз не подтвердить мое детское прозвище Плакса-морячок. Государь тоже не хотел, чтобы я увидел слезы в его глазах, поэтому отошел и стоял спиной, бесцельно перекладывая книги на столе.
Справившись с голосом и дыханием, я сказал: