– Ваша революция, – говорит она. – Вы же не бросите ее ради меня?

Он щурится на огонек в стекле, будто это пламя пожара.

– Вы ее любите… – говорит она.

– Дайте мне минуту.

Он выходит на улицу.

Тьма и собаки … Заведется одна – и подхватывают во всех уголках тьмы. Пожаров стоял у крыльца избы-читальни, смотрел на звезды, густые и высокие; смотрел на окно, желтое и мутное. В жиже жирного света плавали пыльные корешки книг. Неужели там ждет его принцесса, прекраснее которой нет на свете? Бросило в жар: это самогонный бред. Не было там никого и быть не могло …

Он расстегнул кобуру и достал маузер. Лучше не входить – сразу покончить с этим, со звездами и окном, раз ее там нет … Но даже если она там, что с этим делать? Вселенская буря, которую он призывал всю свою жизнь, теперь обрушится на них. Он был демиургом нового мира, неустрашимым, неистовым, и вот сделался робким влюбленным посреди войны. Принцесса права, революция не простит. Их убьют, это неотвратимо, как крах капитализма.

Он стоял с маузером под звездами. Дверь скрипнула, открылся желтый далекий свет.

– Что вы делаете?

Пожаров глубоко вздохнул, вернул маузер в кобуру и сказал:

– Пойдемте …

– Куда?

Он взял ее за руку. Было уже часа четыре, и во всех концах тьмы заголосили петухи.

Пожаров и Мария сидели на скамейке у церковной ограды. Часовые на охране декорации приняли ночью самогону и спали под эшафотом.

– Не торопите меня, – сказала Мария. – Давайте посидим немного.

Они держались за руки, уже не опасаясь, что кто-то их увидит.

– Ненавижу костры, – сказала Мария. – А теперь все время костры. Мы едем и едем, и все костры, костры, будь они неладны.

Перед ними лежала безлюдная площадь, усеянная тлеющими головешками.

Пожаров не сводил с Марии глаз с тех пор, как они ушли от избы-читальни.