– …Ночью мама́ и я вышли к кострам охраны. Некоторые части уже ушли от дворца …

– От какого дворца?

– Нашего дворца в Царском Селе, Александровского … Но и те, что оставались на позициях, волновались. А тут еще сообщили, что к нам подходят мятежники. Убили городового в полуверсте от дворца. И вот мы пошли к кострам. Мама́ говорила с солдатами. Просила их не стрелять в мятежников и в то же время умоляла не уходить, не бросать нас. А дома сестры и брат лежали в беспамятстве – корь. И папа́ не было. Мы шли от костра к костру. Солдаты смотрели на нас по-разному: кто – сочувственно, кто – настороженно, а кто – с насмешкой. От костра к костру …

– А где теперь мама?

– Умерла. И брат …

Пожаров обнял Марию.

– Идемте в церковь.

– Но ведь она закрыта.

– Ничего, откроем.

Коммунары закрыли церковь, но попа не тронули. Он жил в избушке прямо за церковной оградой.

Через полчаса заспанный священник зажигал свечи в холодном храме.

– Зачем, зачем? – шептала Мария в который раз.

– Я все решил, – говорил Пожаров. – Я должен быть одной с вами веры.

– Она проклянет вас.

– Революция? Проклянет.

– Она убьет вас.

– Бог мне в помощь. Я попрошу вашей руки у вашего батюшки, и мы обвенчаемся, если, конечно, вы скажете «да» …

Священник испуганно крестил Пожарова, бормотал торопливо, лишь бы успеть до рассвета, пока еще спят коммунары, а то ведь и к стенке могут поставить вместе с этим коммунистическим отступником, который сам же эту церковь и закрывал.

– Отрицаешилися сатаны, и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его, и всея гордыни его? – спрашивал священник.

– Отрицаюся, – отвечал Пожаров.