Я сгребал дерьмо с помощью совка и веника, привязанных к длинным палкам. Требовалась немалая сноровка, чтобы выполнить эту операцию, не заходя в зону досягаемости волков. Впрочем, звери занимались мясом и не смотрели на меня.

Покончив с уборкой, я сел на солому. Куда торопиться? Лучше я тут посижу, с волками, чем в камере, где все стены исцарапаны мольбами и проклятиями тех, кого убили до нас.

Над головой я услышал шаги по железной кровле – и не удивился. Там уже несколько суток обитали двое арестантов. Такое дисциплинарное наказание применялось в дивизии за мелкие проступки. Вместо гауптвахты Барон назначал несколько суток сидения на крыше. Раз в день сидельцам поднимали еду на веревке – и все. Так и куковали они в своих шинелях на железе.

Я подошел к слуховому окну и выглянул наружу. Оба арестанта примостились у трубы, как нахохленные вороны, и играли в города:

– Пенза.

– Архангельск.

– Константинополь.

– Русские города, поручик.

– Константинополь – почти что русский город. Если бы не февральский переворот, проливы были бы наши.

– Если бы – не считается.

– Ну, Калязин.

– Новониколаевск.

Я смотрел в их согбенные спины и думал, что в нашей камере с душераздирающими надписями на стенах сидеть все же приятнее.

Я вышел с чердака на лестницу, внизу загрохотали сапоги, и высокий голос запричитал бешено:

– Сука! Где Резухин? Найдите мне Резухина!

Кто-то торопливо затопал прочь и на улицу.

Никак я не мог привыкнуть к голосу Барона. Каждый раз, когда он матерился, казалось, это прыщавый гимназистик строит из себя гвардейского поручика в публичном доме. Однако подчиненные Барона бледнели и разбегались, услышав его даже в отдалении.

И я не стал рисковать. Подождал, пока все стихнет, и спустился на первый этаж с ведром волчьего дерьма. Вообще-то в штабе по большей части было тихо. Как я заметил, генерал не проводил совещаний, не собирал собраний и сам редко показывался там. Странное запустение для штаба целой дивизии – как в склепе.

– Эй! – услышал я голос «гимназиста».

Дверь в кабинет Барона оказалась открыта. Он сидел на письменном столе с ногами по-турецки, на нем был монгольский желтый халат с генеральскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Я не удивился, поскольку уже видел генерала в таком наряде.