Она смотрела на огонь и улыбалась. Ольга – сероглазый ангел, тихий, как море в штиль, когда мягкое сияние и гладь на поверхности, а под ней глубина – бездонная, таинственная.

– Как там наши? – спросил я.

– В карты режутся. А папа́ у себя.

– Наскучили вам карты?

Ольга только улыбнулась. Мы с ней оказались по одну сторону костра, казаки – по другую: лицами и голосами отступили от огня, деликатно оставили нас.

– Вы что-то редко к нам заходите последнее время.

– Мне кажется …

– Что?

– …Что никто особенно не обращает внимания на мое отсутствие.

– Неправда. Мы все это замечаем. И Настя тоже. Поговорите с ней.

– С той ссоры с Бреннером мы ни разу не оставались наедине, да она и не стремится к этому.

– Знаете, почему я ушла? Александр Иваныч бросил какую-то фразу вскользь относительно вас. И я подумала, что мы к вам ужасно несправедливы. Мы все …

Мне стоило труда не расплыться в счастливой улыбке.

– …мы все должны быть вам благодарны, но … никто не сказал вам спасибо.

Она нашла мою ладонь и пожала.

– Что бы ни было там у вас с мушкетерами, хочу, чтобы вы знали: я и сестры – мы все помним и любим вас …

Она встала.

– Доброй ночи! – сказала всем.

– Доброй ночи, Ваше Высочество! Доброй ночи, Ольга Николавна! – загалдели казаки.

Я еще глотнул водки и тоже ушел от костра. Не мог усидеть на месте – все во мне пело и подрагивало. В темноте поднялся на холм. Десятки огней, десятки палаток и юрт, глыбы верблюдов, темнеющие в снегу, табун лошадей – будто орда завоевателей вторглась в пустыню.