– Ой, смотрите, какая вещица! А это какая прелесть, – звенели голоса царевен.

Ольга набрала цветных шелковых полотнищ.

– Что это за платочки?

Два толмача с русского на монгольский и китайский объяснили, что это молитвенные буддийские флаги, их развешивают на веревках, чтобы они трепетали на ветру во славу богов.

– Я возьму с десяток, – сказала Ольга. Из них можно нарезать лоскуты на елку. Навертеть райских птиц.

– А позволительно ли рождественскую елку украшать предметами языческого культа? – усомнился Бреннер.

Ольга подумала.

– Но … пока они не использованы по назначению, это ведь просто платки. Ну, как свечи, которые, если не стоят перед иконами, просто свечи. Разве нет?

– И эти бусы как раз на елку! – Мария взяла несколько ниток стеклянных бус. – Можно сделать гирлянду.

Двери и окна лавки были плотно залеплены любопытными темными лицами …

Ближе к вечеру доставили от барона несколько бутылок вина и сумки с провизией. Удивительно, как ему удалось сохранить все это за двадцать три дня похода. Царевны настригли ленточек из цветных платков, купленных Ольгой, навязали из них бантов. Из цветной бумаги навертели райских птиц, золотых рыбок. Потом всей семьей наряжали елку. Николай сидел с папироской, привязывал нитки к птичкам и рыбкам и давал советы, какую игрушку куда. Дочери спорили и тоже покуривали, рискуя поджечь елку. К приходу гостей елка была наряжена, и царевны со служанкой-монголкой и кухаркой-китаянкой накрывали на стол.

Заходили офицеры отряда с поздравлениями. Всем наливали, всем улыбались царевны, но на ужин никого не оставили, кроме Бреннера, Каракоева и Лиховского. Царь со всеми был любезен и излучал поистине рождественское благолепие, будто святой Николай.

Из записок мичмана Анненкова 24 декабря 1918 года

Из записок мичмана Анненкова

24 декабря 1918 года

Час оставался до темноты, а я не нашел даже его следов. Я уже не гнал лошадь, а ехал шагом, переваливая с холма на холм, с бархана на бархан.

Чего, собственно, я хотел? Убить его? Да! Нет! Убить Барона сейчас было бы безумием. Кто поведет нас дальше?

За время перехода через Гоби я иногда ловил себя на том, что подражаю его манерам, его посадке в седле. Мне говорили об этом, я спорил, но в конце концов согласился. И Барон в последнее время уже не раздражался при виде меня и смотрел скорее с иронией, чем с издевкой. Если бы я не был предан Государю, то, наверно, остался бы при Бароне. Жестокость его на самом деле диктовалась обстоятельствами – жестокость вожака волчьей стаи, где надо показывать зубы, чтобы тебя не сожрали. После нескольких стычек с кочевниками, где я хорошо показал себя, Барон перестал меня третировать.