– Боже мой! Каких шансов? О чем вы? Кто придумал это распределение? Что я – и Бреннер, Маша – и Каракоев …
– …Татьяна и Лиховский.
– Ну, здесь-то как раз все определенно.
– Да, мне тоже претит это деление на пары.
Запрокинув голову, Ольга смотрела в большое лицо, парящее над нами. А я смотрел на нее. Скоро она станет баронессой фон Унгерн-Штернберг. Сказать ей? Зачем, если я не могу этому помешать?
Ольга покачала головой.
– Как можем мы говорить все это глупое, мелкое перед этим лицом? Мы вторглись в чужой мир, чужую тысячелетнюю веру и оскорбляем это лицо нашей суетной болтовней.
– Вы ощущаете сакральность этого места?
Не ответила.
– Завтра Рождество, и в понимании нашей православной веры это лицо не более чем языческий идол.
– Не говорите так. Посмотрите вокруг. Разве вы не чувствуете – здесь тайна …
– Эта религия признает реинкарнацию, новое рождение душ.
– Зачем вы это сказали? – Ольга горестно покачала головой. – Это больно. Нам не суждено быть в другой вере, и незачем думать об этом. В нашей вере есть надежда увидеться там … в раю, если не грешить. Они ведь в раю?
– Конечно. Они в раю.
Мы смотрели в лицо над нами. Потрескивали светильники, и где-то за стеной слышалось тихое бормотание. Пойти и убить Барона? Кажется, ничего другого не оставалось. Он не ждет этого. Застать врасплох. А если напротив – ждет? Если он нарочно провоцировал меня: приду, а там засада? Тогда полетит не только моя голова …
Из боковой двери вышел монах в пурпурном хитоне. Это был толмач, что переводил на моих переговорах с настоятелем. Он остановился и довольно бесцеремонно уставился на нас. Ольга кивнула ему, улыбнулась, но толмач не шевельнулся и не улыбнулся в ответ. Просто стоял и смотрел на нее, как на стену. Я вспомнил, что и во время переговоров он держался дерзко – не кланялся монаршим особам и смотрел на них, не опуская глаз.
– Любезный, вы что-то хотите сказать?
Толмач не ответил, не пошевелился и не отвел взгляда.
– Вы вошли в храм с оружием. Наверно, в этом дело, – сказала Ольга.
Конечно, я был при шашке и револьвере.