Кривошеин взвел курок. Восторг убивать, убивать и убивать его – в каждом из миров!
– Пожалуйста… – хныкал Юровский, – ничего не было, никаких ритуалов. Мы просто стреляли. Да вы всё сами знаете …
Кривошеин медлил, держал палец на спусковом крючке, будто ждал знака. Вокруг высились веселые южные елки и синело море.
Нина … Если он выстрелит сейчас, то возьмут его уже на севастопольском вокзале. И тогда одно из двух: если Нину найдут в погребе, она погибнет в лагере, а если не найдут … Продуктов хватит недели на две, воды дней на десять, но сначала у нее кончатся свечи.
Палец на спуске. Неуместно-радостно звенели цикады. Он ждал – знака не было. Где мой корабль?! Где мои девочки?!
В просвете меж хвойных веток мелькнули белые платья. Он услышал смех, узнал голос Тани:
– Идем, идем! Где ты там!
Таня! Он не мог ошибиться. Толкнул Юровского ногой, и тот послушно повалился набок.
– Отдыхай. А как вернешься в Москву, явишься ко мне на Лубянку. Считай это официальным вызовом на допрос.
Юровский – на боку, с разбитым носом – радостно закивал.
– И смотри, сбежишь или вякнешь кому из твоей шайки, первой в лагерь пойдет твоя дочка-троцкистка. – Сорокалетняя дочь Юровского в прошлом действительно симпатизировала Троцкому. – Ты понял?
– Понял, понял! Спасибо вам, товарищ …
Юровский так и лежал скрючившись.
Кривошеин сунул маузер за пояс под пиджак и выскочил на Царскую тропу. Успел еще увидеть их впереди – четыре легкие фигурки в белом, – прежде чем они скрылись за поворотом. Бежал за поворот, бежал до самого Белого дворца. Не догнал. Ходил по парку еще часа два, зная, что это бессмысленно. Сидел на высоком берегу, смотрел вниз на пристань, где у подножия цветущего сада стоял когда-то его корабль и трепыхалась в тонких пальчиках царевен его маленькая душа …
Из записок мичмана Анненкова 18 августа 1919 года
18 августа 1919 года
Не проснулся – очнулся в темноте, будто сдвинули с меня могильную плиту. Горела свеча, ничего не освещая. Первая мысль – склеп? Но я лежал в кровати. На мне было исподнее, и грудь под рубахой, кажется, была забинтована. Шевельнулась мысль ощупать рану, но рука не шевелилась. Где-то рядом, за стеной, бубнил Бреннер:
– Послушайте, господин Юровский …