– Э-э… алло? – выдыхаю я в трубку.

– Анна, это Кэролайн, – слышу в ответ и готовлюсь к какой-нибудь страшной новости о том, что могла бы предотвратить. Но дальше она произносит: – Не волнуйся, у тебя не будет неприятностей.

Именно так обычно говорят взрослые, когда тебя ждет куча неприятностей. И все же мне становится немного легче, поскольку, если бы произошло что-то непоправимое, она бы сразу сказала.

– Ты не знаешь, куда Элиза могла сегодня пойти?

– Я…

Догадки проносятся у меня в голове. Еще довольно рано, но очевидно, что мама Элизы старается не выдать своего волнения. Они узнали что-то такое, что заставило их беспокоиться, это ясно. Может, в школе обратили внимание на ее частые прогулы? Или, может быть, мистер Карсон напрямую позвонил родителям Элизы? Это нарушение школьного устава, но мистер Карсон – человек старой закалки, и он слишком близок к пенсии, чтобы заботиться о соблюдении правил, которые считает глупыми.

– …А разве она еще не дома? – спрашиваю я, чтобы потянуть время.

– Нет. Никто не видел ее с сегодняшнего утра. Мы знаем, что ты не виделась с ней, но, может, она тебе о чем-нибудь говорила? О том, куда собиралась пойти?

Я слышу, что мама Элизы прилагает все усилия, чтобы ее голос звучал спокойно и ровно, и искренне хочу ей помочь, но правда в том, что Элиза ничего не говорила мне о том, куда собиралась сегодня. Боже, где же она?

– Я не уверена. В смысле она ничего не говорила. Или вот… она как-то раз упоминала о походе, но не знаю, куда именно.

– Поход? – В голосе ее матери звучит скорее любопытство, чем сомнение. Вероятно, она привыкла к тому, что у Элизы есть странные увлечения, о которых она никогда не слышала. – Ладно, что ж, это уже кое-что. Мы можем проверить стоянки возле начальных точек местных туристических маршрутов.

Я слышу, как она прикрывает трубку рукой, что-то кому-то говорит, наверняка отцу Элизы, а затем снова со вздохом произносит в трубку:

– Хорошо, Рик проедется по окрестностям и проверит парковки. Это очень полезная информация, Анна.

Я начинаю нервничать, зная, что дальше последует неизбежное вытягивание еще каких-нибудь сведений, и понимаю, чтó мне придется сделать. Мама Элизы спрашивает:

– Анна, может быть, кто-нибудь еще знает, где она? Мы ведь понимаем, что Элиза так же дорога тебе, как и нам, и просто хотим убедиться, что у нас есть вся информация.

Повисает тяжелая пауза. Элиза очень на меня разозлится. Она никогда меня не простит.

– Прошу тебя, Анна.

И тогда я выпаливаю на одном дыхании, чтобы скорее покончить с этим:

– Вам нужно спросить у Эрика. В смысле я не знаю, была ли она с ним сегодня, но она говорила, что они вместе ходили в поход… раньше. Так что, возможно, она сказала ему что-то такое, чего не сказала мне. Назвала какое-то место или что-то в этом роде.

– Эрик. Хорошо. Хорошо. И как нам с ним связаться? У тебя есть его номер телефона? Можешь назвать его фамилию?

– Нет, – отвечаю я и подумываю оставить все как есть, но знаю, что это не остановит поток вопросов: как мы познакомились с Эриком, в какую школу он ходит, – а я просто хочу, чтобы это закончилось, хочу знать, что Элиза в безопасности. Я закрываю глаза и говорю: – Вы можете спросить у Лиама. По-моему, они друзья. То есть… они друзья. Он однажды ходил с нами на концерт.

– О, да, конечно, – говорит она. – Лиам. Мгм…

И тут чудесным образом, словно вызванный моим решением настучать, на другом конце провода раздается какой-то шум, в разговоре участвуют несколько голосов, и я уверена, что слышу среди них голос Элизы. Ее мама снова подносит телефон ко рту, ее голос совершенно изменился из-за того, что напряжение спало:

– Она здесь. Вошла как раз, когда ее отец собирался уходить.

На заднем плане продолжается разговор.

– Мне нужно идти. Спасибо тебе за помощь, Анна. Все будет хорошо.

Кэролайн вешает трубку. Мои глаза все еще закрыты. Я представляю себе сцену в доме Элизы, гадая, находится ли она в таком же состоянии, как тогда, когда отрубилась в моей спальне на прошлой неделе, и какую часть нашего телефонного разговора ее мама ей передаст. Но это не имеет значения. Элиза все равно поймет, кто именно упомянул имя Эрика.

Когда я открываю глаза и медленно кладу трубку, то понимаю, что мои родители перестали готовить и смотрят на меня. Твайла бредет на кухню, чуть не опрокидывая свою миску с водой, потому что почти ничего не видит своими старыми глазами, и начинает шумно лакать из нее.

– Все в порядке, Анна? – спрашивает мама.

– Да, – выдыхаю я. – Элизы долго не было дома, но сейчас она уже вернулась.

Мысль о том, чтобы облегчить душу перед ними, найти способ избавиться от неподъемного груза всякого мусора, которым заполнилась моя жизнь на прошедшей неделе, сама по себе слишком тяжела. Вместо этого я буду есть фахитас, слушать, как родители весело болтают друг с другом, буду молча проглатывать тортильи и перец, будто глотаю собственные чувства, а потом потащусь со своей невидимой и непрерывно растущей кучей мусора в постель.

* * *

Сколько бы я ни убеждала себя, что мне все равно, будет ли Элиза злиться на меня за то, что я поступила так, как поступил бы любой благоразумный человек, что я готова выстоять перед бурей ее эмоций, пока она не утихнет, мне все равно больно, когда я замечаю Элизу у ее шкафчика, и говорю, как рада ее видеть, а она встречает меня ледяным молчанием.

С грохотом захлопнув дверцу шкафчика, Элиза подходит ко мне близко-близко, и я вижу, что фиолетовые тени у нее под глазами потемнели, а веки припухли, как будто она много плакала.

– Я не разговариваю с предателями, – произносит она так громко, что все вокруг это слышат.

У меня перехватывает горло, а Элиза резко разворачивается и уходит. Стоящие поблизости шепчутся, кто-то даже присвистывает. «Это несправедливо!» – хочется крикнуть им всем. Несправедливо, что я сдерживаюсь, когда злюсь или раздражаюсь на Элизу, а она, рассердившись, может запросто оскорбить меня на глазах у всех, и я стоически это переношу. Наверное, со мной что-то не так на самом глубинном уровне. Какая-то существенная черта моего характера привела меня не только к этой неравной дружбе, но и в принципе к этому месту в мире. Я не предатель и в глубине души знаю это. Более того, я могу быть настолько верной, что это меня уничтожит.

В дни, предшествующие зимнему концерту оркестра, я не разговариваю с Элизой. Время, которое я могла бы потратить на общение с ней, посвящено репетициям. Я как будто веду с музыкой войну, и моя левая рука болит так, словно получила боевое ранение, но я не останавливаюсь – и побеждаю. Я представляю, как отрубаю себе предплечье самурайским мечом, как просовываю руку в отверстие гильотины, как размахиваю белым флагом до тех пор, пока ее не разносит на куски минометным огнем. Я всегда предполагала, что стисну зубы и как-нибудь преодолею эту боль, но, возможно, это мне не по силам. Возможно, эта агония будет со мной всегда. Возможно, Элиза никогда меня не простит.

За неделю до концерта у меня назначено еще одно свидание с Сергеем, на этот раз в пятницу, когда не нужно потом спешить на репетицию. Он ведет меня в ресторан, довольно хороший. Я заказываю пасту, но на вкус еда как опилки. На этом свидании я избегаю разговоров о скрипке или оркестре, решив подчеркнуть, что для меня существует и что-то другое. Я определенно не буду упоминать Элизу, или Зови-меня-Гэри, или Лиама; мне неинтересно слушать его советы насчет того, что я должна чувствовать или как мне нужно расставлять приоритеты. Разговор получается натянутым и неестественным, и Сергей, похоже, сбит с толку. После ужина я молча выхожу из ресторана, без приглашения забираюсь на заднее сиденье его машины, и мы занимаемся любовью прямо там, на парковке.

Беспокойство на лице Сергея исчезает, как я и предполагала. Когда он просовывает руку мне под рубашку и расстегивает лифчик, все, что я чувствую, – это огонь, пожирающий мою левую руку. Остальная часть меня омертвела, одеревенела, как будто я всего лишь выполняю то, что было предопределено с самого начала. Все эти годы я думала, что пытаюсь найти какой-то смысл в своем чудесном спасении после того, как выпала из окна, но правда в том, что я никогда не переставала падать.

18 Направо

18

Направо

В ДЕНЬ ПРЕМЬЕРЫ я с трудом доживаю до конца уроков, пропуская мимо ушей лекции, и, конечно, с треском проваливаю контрольную по тригонометрии. Но все это неважно. Что действительно имеет значение, так это то, что по крайней мере дюжина людей останавливают меня и говорят, что купили билеты на сегодняшнее представление.

Мы с Анной встретились вчера и несколько раз прогнали все от начала до конца. Получилось почти безукоризненно. И все же я настоял на том, чтобы сегодня мы не репетировали, а отыграли спектакль на премьере с чувством новизны. Такой подход у меня выработался еще при подготовке к рок-концертам, когда нужно придать музыке жизненно важный заряд энергии. Готов поспорить, это предложение заставило Анну забеспокоиться о том, не совершим ли мы какую-нибудь ошибку, которую можно было бы предотвратить на репетиции, или даже, может быть, о том, что я слечу с катушек и вообще не явлюсь в театр.

– Доверься мне, – сказал я ей, но по выражению ее лица понял, что она не может, хотя наверняка и пытается. На сегодняшний день и этого достаточно.