Еду в офис отца – место, от которого обычно держусь подальше. Но на сей раз даже расстарался и купил два лимонада в его любимом кафе. Сейчас или никогда. Но Ребекка, его секретарша, сообщает, что у него встреча, которая продлится до вечера, а потом желает ни пуха ни пера. Я оставляю один лимонад Ребекке, а другой потягиваю в припаркованной машине, чувствуя, что Анна нервничает и ждет меня где-то там, – так работает невидимая связь, которая соединяет нас друг с другом через пространство.

* * *

Меня удивило, когда пару недель назад Анна первой заговорила о том, что перед представлением нам лучше пообщаться в фойе со зрителями, а не ждать своего выхода за кулисами. Щекотливые ситуации такого рода она как раз терпеть не может. Но, по ее словам, спектакль должен быть похож на разговор с друзьями, и мы должны выглядеть как можно более естественно, а не как артисты, держащиеся на расстоянии. Теперь я вижу, что она была совершенно права: людям нравится то, что мы слоняемся по фойе, пьем воду из бутылок, купленных в буфете, и болтаем со всеми подряд, как обычные зрители. Анна разговаривает с парой виолончелистов из своего школьного оркестра, а я обсуждаю с Гэвином и Эриком ужасную идею последнего выпустить песню, которая идет в комплекте с инструкциями, что нужно отлететь перед тем, как можно будет ее послушать. И как раз в этот момент входит Мюриэль. Мюриэль собственной персоной. В длинном зеленом пальто она выглядит очень подтянуто. Иначе говоря, она выглядит просто великолепно. Я собираю нервы в кулак и подхожу поздороваться.

– Лиам, – говорит она. – Даже не могу поверить. Все это так волнующе.

Она сжимает мою руку, и это прикосновение, будто записанное в моей мышечной памяти, заставляет сердце биться сильнее.

– Классно, что ты пришла, – говорю я. – Хотя это было не обязательно.

– Конечно же, обязательно, – возражает она, и вот он, этот нервный, мелодичный смех. – Я хотела прийти.

Через ее плечо я вижу, как входят мои родители. Лицо отца мрачнеет при виде Мюриэль, которая ему никогда не нравилась. Мама ведет его прямо к буфету, где, скорее всего, собирается купить вина, и я на мгновение ощущаю укол вины и беспокойства из-за того, что не был более настойчив и так и не рассказал отцу о спектакле.

– У тебя счастливый вид, – говорю я Мюриэль. Хотя это не совсем так, она и близко не выглядит такой вымотанной, какой была рядом со мной.

– Думаю, можно и так сказать, – снова смеется она. – Я начала бегать по пересеченной местности. Можешь в это поверить? Где я, а где спорт? Это предложила моя психотерапевтка. Она очень хорошая, правда.

– Здорово, – киваю я.

Мне всегда нравилась в ней эта эмоциональная открытость. Я на мгновение задумываюсь о том, могло ли у нас все получиться, если бы она была не так измучена, если бы я был чуть терпеливее. От этих мыслей меня спасает объявление с просьбой к зрителям занять свои места. Мюриэль снова сжимает мою руку и желает удачи, а затем уходит по направлению к залу.

Я выискиваю глазами Анну и иду к ней. Она в том же синем платье, в котором была, когда я впервые увидел ее в похоронном бюро; волосы зачесаны назад – просто, но красиво, и еще на ней больше косметики, чем обычно. На секунду меня охватывает паника от того, что я не узнаю ее, – то же чувство разобщенности, похожее на состояние падения, которое возникло у меня, когда я слушал, как она говорила о моей группе во время интервью. На секунду ощущаю себя частицей-призраком. Но вот она рядом со мной, и я чувствую знакомый запах, ощущаю ее руку на своем затылке, когда она наклоняется к моему уху, чтобы сказать:

– Еще несколько секунд это будет нашим секретом – пока что только мы знаем, как сильно всем понравится спектакль.

Бóльшую часть времени она говорит прекрасные вещи. Я знаю это. Я бы хотел, чтобы мы могли убежать отсюда и заняться любовью, не только потому, что хочу касаться изгиба ее бедер и впадинки на шее, это лишь часть моего желания. Но также и для того, чтобы напомнить себе, что мы живые и настоящие, что связь между нами реальна, а не существует только в моем воображении, когда я чувствую себя потерянным. Прижимаюсь щекой к ее щеке, представляя, как наши мозговые волны синхронизируются, амплитуды совпадают и вступают в резонанс, а затем мы беремся за руки и направляемся ко входу в зал вместе с последними зрителями.

Мы непринужденно подходим к сцене, я вскарабкиваюсь первым и потом помогаю подняться Анне. Сценография предельно проста: два стула, скрипичный футляр, педали для управления плейбэком, пара мониторов и система соединяющих все между собой проводов. Темно-серый фон, который в разных частях представления слегка подсвечивается разными цветами. Микрофоны.

Мы садимся, аудитория замолкает, и мы ждем первого звукового сигнала. Тихий щелчок, затем равномерное жужжание, которое становится все громче, – звук проматываемой пленки, и голос Элизы в роли радиоведущей:

– Ну что ж, привет, слушатели! Сегодня вечером вас ждет потрясающее шоу, наполненное музыкой, которую вы давно мечтали услышать. Так что оставайтесь у радиоприемников, надевайте свои лучшие танцевальные туфли и не вздумайте переключаться.

Ее голос постепенно затихает, и Анна начинает играть главную тему – музыкальную фразу, которая будет звучать на протяжении всего спектакля в различных вариациях. Мелодия такая красивая – ее ноты переливаются скрипичным вибрато, округлый звук, эхом разносящийся по залу, согревает мою кровь. Я наклоняюсь к микрофону, стоящему перед моим стулом, и спрашиваю:

– Что вы делаете, когда слышите голос призрака? Особенно когда этот голос – самый родной на свете звук?

Анна зацикливает мелодию с помощью луп-педалей и начинает рассказ:

– В первый раз я увидела Элизу на занятиях по плаванию в YMCA[39]. Нам было по пять лет. На ней был розовый раздельный купальник, и она всегда-всегда побеждала в соревновании, кто дольше всех сможет задержать дыхание под водой. Ну и кто бы не захотел стать ее другом?

Зрители негромко смеются. Мы начинаем плавно. Голос Анны звучит великолепно, в нем точно сочетаются хрупкость и мягкость. Я слушаю, как она заканчивает вступительный монолог об Элизе, а потом снова начинает играть, и она так хороша, что кажется, будто публика дышит в одном темпе с музыкой. И я пою:

И только перед началом своего монолога я на мгновение ощущаю приступ страха перед сценой, чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Все происходит словно во сне. Анна спрашивает в микрофон:

– Что вы делаете, когда слышите голос призрака? Особенно когда голос кажется не таким знакомым, каким должен быть?

Затем из динамиков доносится короткий отрывок записи голоса Джулиана – его детского голоска, похожего на перезвон колокольчиков. Он повторяет какую-то строчку из стишков Доктора Сьюза[40]: «Бублик, булка, бык, бананы!» – и звонко смеется.

Я чувствую приступ головокружения, мне хочется зажмуриться. Вместо этого прибегаю к трюку, которому меня когда-то научил преподаватель по актерской игре: всматриваюсь в темноту зала так, словно устанавливаю с кем-то зрительный контакт, при этом не рискуя действительно увидеть чье-то лицо. Особенно моего отца.

– Я не помню звучания голоса моего старшего брата в столь юном возрасте. Потому что тогда я еще не родился. До тех пор пока Джулиан не подрос, никто и не подозревал о том, что я когда-нибудь появлюсь на свет, даже мои родители. Однако насколько мне известно, Джулиана любили все. Он был одним из тех эксцентричных маленьких детей, которые мгновенно увлекаются самыми разными вещами и охотно делятся фактами, множеством разных фактов, с совершенно незнакомыми людьми: о динозаврах, лего, животных, самолетах. Сегодня я бы знал гораздо больше об аэродинамике, если бы в те времена Джулиан рассказал мне о ней. Позже, когда он заболел, серьезно заболел, он и об этом тоже разузнал все-все: лимфоциты, бластные клетки, рецидив. Трудно утаить от любознательного ребенка такие вещи.

Не могу судить, хорошо произношу текст или ужасно, знаю только, что эти слова сейчас звучат в ушах зрителей. Чертова Кассандра Сент-Клэр – она была права. Трудно говорить все это перед большим количеством зрителей. Продолжай, просто дойди до конца.

– Все очень сильно любили Джулиана. И до последнего пытались найти донора для пересадки костного мозга. А когда найти не удалось, попытались такого донора создать. Так я и появился на свет.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Анну, и она смотрит на меня с каким-то чистым чувством, хотя не уверен, любовь это, уважение или жалость. Однако я знаю, что зрительный контакт между нами – это то, что поможет мне удержаться на плаву. До конца спектакля мы, насколько это возможно, смотрим друг на друга, даже когда Анна играет, даже когда я пою. Невидимая нить между нами стала такой короткой, что мы оба почти можем ее осязать.

Мы последовательно исполняем все части, которые сочинили: о наших воспоминаниях и о том, что для нас значит музыка, – и наконец доходим до кульминации, когда простыми, короткими предложениями рассказываем аудитории про то, что случилось с Элизой и Джулианом. А потом снова звучит музыка, медленно и тихо, – короткий фрагмент из «К Элизе» Бетховена, который превращается в нашу собственную песню. Под конец мы рассказываем о том, как вместе придумывали спектакль, и о том, каково это – быть теми, кто остался здесь, чтобы продолжать жить дальше.