В финале звучит последний отрывок из радиошоу, которое мы в детстве записали с Элизой. Маленькая Анна говорит: «Как вам такое?» – и играет на дешевом синтезаторе. Ее девятилетние пальчики отбивают на клавишах мелодию, косящую под классический рок-н-ролл. «Просто отпад!» – кричит Элиза, и тут же раздается мой голос, напевающий пародию на песню Дела Шеннона «Run away»[41]: «Как мне больно, нету сил, / Поезд ногу отдавил», – и смех девочек постепенно затихает вдали.

– Знаете, есть еще призраки, о которых вовсе не думаешь, – это твои собственные призраки, – говорю я. – Призрак того, кем ты был, и все призраки того человека, которым ты мог бы стать, если бы в твоей жизни изменилась хоть одна деталь. Или если бы вообще все было по-другому. Иногда бывает трудно понять, какая из версий тебя настоящая. Вот почему так важно найти людей, которые помогут тебе в этом.

Анна играет заглавную мелодию, заканчивающуюся на ноте, которая, серебрясь, переходит в тишину. Мы сделали это, мы добрались до финишной черты. Представление не очень длинное, немногим больше часа, но этого вполне достаточно. Кажется, что прошел не час, а целая жизнь. Анна протягивает руку, и мы вместе встаем, чтобы поклониться.

В зале зажигается свет, и я вижу, как мой отец вытирает глаза. Он первым встает с места, но не для того, чтобы уйти, а чтобы поаплодировать нам. Все встают, хлопают и улыбаются. Море благодарности, куда бы я ни посмотрел. Я поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на Анну, прекрасную в свете софитов. Я выбрал ее, предпочел ее всему остальному, и вот результат. Вот каково это – быть на вершине мира.

19 Налево

19

Налево

Концерт состоится в большом красивом театре, том самом, куда раньше каждое Рождество в качестве особой награды мама водила меня смотреть «Щелкунчика».

– Да ты в центре внимания! – восторженно объявляет отец, когда родители привозят меня в театр на генеральную репетицию, и это правда – на большой афише указаны участники сегодняшнего концерта.

Однако я чувствую только страх, когда открываю дверь и вхожу внутрь. У меня есть парень, который мне почти безразличен, лучшая подруга, которая, конечно же, не придет на самый важный концерт в моей жизни, и всепоглощающее стремление, постоянно вызывающее у меня физические страдания. Да еще и тут, на кого ни посмотри, все одеты в черные костюмы и черные платья. Так и выглядит традиционная форма концертной одежды, но сейчас это больше похоже на похороны. По указателям мы идем в гримерки, которые находятся в подвале, где можно оставить верхнюю одежду и футляры для инструментов. Если бы полгода назад кто-нибудь сказал, что мне будет дозволено войти в святая святых этого театра в качестве артиста, я бы предположила, что испытаю в этот момент абсолютное ликование, радость триумфатора. Вместо этого я чувствую оцепенение, как будто кто-то заглушил звук на струнах, вибрирующих внутри меня.

В гримерке разогревается Сергей, и у меня есть несколько минут, чтобы тайно понаблюдать за ним. На нем костюм, который выглядит так, словно его стащили со съемочной площадки фильма о битлах: брюки в обтяжку, галстук тоньше, чем у кого-либо в комнате. Он подстригся, и теперь его короткие волосы безудержно топорщатся во все стороны. Не могу решить, его стиль очаровательно экстравагантен или просто странен. От мыслей о том, что те же самые руки, которые сейчас играют гаммы, на прошлой неделе ласкали меня на заднем сиденье автомобиля, чувствую себя еще более раздавленной и бессильной. Сваливаю в кучу все свои вещи, кроме скрипки и смычка, и спешу к лестнице, ведущей за кулисы, пока он меня не заметил.

В театре темно и зябко, и из-за нервного возбуждения и прохлады меня начинает бить дрожь. Нужно было попросить у мамы один из ее черных свитеров. Выхожу на пустую сцену, на которой уже все готово к представлению, и сажусь на свой стул. На пару минут мне кажется, что я снова могу дышать. Это все равно что вынырнуть из глубокой холодной воды, и на долю секунды мои мысли возвращаются к тому далекому моменту, когда я впервые увидела Элизу: она вынырнула из бассейна, чтобы вдохнуть воздуха, – глянцевая и восхитительная, почти светящаяся. Ничего не могу с собой поделать – мне безумно хочется, чтобы сегодня она была здесь.

На пюпитрах разложены ноты сегодняшнего концерта, и я пролистываю свой экземпляр. Когда я вижу программу целиком, сочетание кажется мне чрезвычайно мрачным: обреченный Самсон Сен-Санса[42], симфоническая поэма Штрауса о смерти, ария жаждущего мести паяца, которую исполняет Лиам. Не знаю, о чем хотел сказать в своем сочинении Барток, но все, что он написал, звучит так, будто маньяк с топором заявился на семейное барбекю. Внезапно мне кажется зловещим, что я играла эти пьесы неделями, не сознавая, какую безрадостную картину они рисовали. Сергей подкрадывается сзади (я слышу, как он приближается, но решаю не обращать на это внимания) и закрывает мне глаза ладонями.

– Греешься в лучах обожания публики? – шепчет он мне на ухо, а затем неуклюже прикусывает мочку.

Я стараюсь не морщиться. Он убирает руки с моих глаз и садится на стул Мишель.

– Странно, что ты не села на мое место, ведь ты так усердно работаешь, чтобы занять его. – Тон у него шутливый, но в этой шутке очевидна доля правды, и это раздражает.

– Как это понимать? – огрызаюсь я.

К этому времени на сцене уже много музыкантов, рассаживающихся для репетиции.

– Проваливай, мастер Игорь, – требует Мишель, подходя к нам и пиная Сергея ботинком. – Я хочу сесть.

Он не торопится вставать и некоторое время смотрит на нее с ухмылкой:

– Какая же ты стерва, Мишель, – говорит он, а затем встает и величественным жестом указывает на ее стул. – Кстати, ты сегодня прекрасно выглядишь, – адресует он мне и уходит за кулисы.

Вот еще одна причина для зависти: как просто он может отмахнуться от Мишель, не давая ее словам проникнуть к нему в душу. Почему всегда так получается, что я парюсь из-за чего-то больше всех остальных?

Одетый с иголочки мистер Хэллоуэй выходит на сцену, чтобы начать репетицию, и жестом приглашает Сергея начать настройку оркестра. Сначала мы отрабатываем несколько сложных мест, и оркестр звучит, как скачущая своенравная лошадка, хорошо натренированная, но не вполне владеющая собой. Холод сковывает движения руки. Я пытаюсь растягивать сухожилия между произведениями, но ощущение такое, что у меня в запястье толстые, затвердевшие на холоде резиновые ленты. Это не имеет значения. Справляться с трудностями – это то, что у меня получается лучше всего.

Когда Лиам в смокинге выходит на сцену, я буквально теряю дар речи. Он так хорош – словно галантный исполнитель главной роли в старом черно-белом фильме. Когда мы репетируем его соло в последний раз перед концертом, его голос звучит спокойно и уверенно. Полная противоположность тому, как чувствую себя я. Уходя со сцены мимо Мишель, он смотрит на меня. Я и не надеюсь, что он хотел встретиться со мной взглядом. Тогда что же это значит? Но я слишком подавлена, чтобы думать об этом дольше, чем несколько секунд.

Катастрофа случается во время прогона финального отрывка – последней части «Симфонии Нового Света». Во время грохочущего финала, играя высокие ноты на струне ми, я вдруг чувствую, как в моей руке что-то рвется, будто расстегивается невидимая молния. Это ощущается, как взрыв атомной бомбы, за которым следует всепожирающий огонь. Я слабо вскрикиваю, но мой голос утопает в окружающей какофонии.

– А теперь аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты, – доносится откуда-то издалека голос мистера Хэллоуэя, пока он тренирует оркестр синхронно кланяться, но я ничего не вижу, перед глазами стоит извергающийся вулкан боли.

– Что с тобой? – спрашивает Мишель откуда-то сверху, и только тогда я понимаю, что все стоят, а я нет.

Ноги дрожат. Я держу смычок и скрипку правой рукой, не зная, какое положение придать левой, чтобы замедлить поток раскаленной лавы. Эта боль страшнее, чем все нафантазированные мной кровавые происшествия, происходящие с этой рукой. Реальность куда ужаснее, она более настойчива, удушающа.

– Итак, ребята, – слышу я голос мистера Хэллоуэя. – Вы усердно работали в этом семестре, так что давайте сегодня вечером покажем им, на что мы способны. У вас все получится.

Он говорит еще что-то о том, что до начала концерта мы можем подкрепиться, внизу для нас приготовлены закуски и напитки, и о том, что нам нужно не слишком шуметь, когда двери театра откроются для публики.

До меня эта информация почти не доходит. От боли все тело покрылось испариной. Как только мы заканчиваем, я вскакиваю со своего стула, надеясь, что смогу посидеть в тихой кабинке туалета и как-то понять, что делать дальше. Однако когда прохожу через кулисы, кто-то крепко хватает меня за локоть, чуть не выбивая инструмент из руки, и резко разворачивает на сто восемьдесят градусов. Хорошо, что Лиам сжимает мою правую руку, а не ту, которая превратилась в сгусток агонии.

– Это все ты, не так ли? – спрашивает он, затаскивая меня в темный угол за одной из боковых портьер. – Эрик целыми днями ходит как в воду опущенный, отказываясь приходить на репетиции группы, потому что, по его словам, мир не имеет смысла без Элизы.