Глишич попытался освободиться, но его лодыжки были туго связаны веревкой, другой конец которой прятался под кроватью.

– Слушай меня внимательно, недоумок, – обратился Сава к помощнику. – Если ты сделаешь еще одну глупость, я изобью тебя до крови и выброшу на снег, чтобы куры склевали твои кости. Ты меня понял?

«Квазимодо» невольно поднял руки и заскулил, но удара не последовало. Разъяренный доктор выбежал из комнаты.

Лежа на кровати, Глишич лихорадочно думал, но спасительного решения в голову не приходило. Он не знал, жив ли Таса. Кровопийца сказал, что друг вне опасности, но можно ли доверять безумцу? Стоит ли угрожать Савановичу полицией, которой полно по всему району? Стоит ли подвергнуть себя риску, блефуя, как заядлый игрок? Безумцу нечего терять. Хотя… Осмелился ли Саванович убить высокопоставленного полицейского? Да, он сумасшедший, он опьянен властью, он думает, что держит все ниточки в своих руках.

Глишич почувствовал, что веревка перестала стягивать запястье, и посмотрел на «Квазимодо». Уродец стоял рядом и разрезал путы. Глишич взглянул на несчастную фигуру и в глубине серых глаз, где обычно покоится самая густая тьма, заметил проблеск человечности, искру смешанных чувств: страха, печали, неповиновения. Глишич не стал разговаривать с бедолагой, чтобы не напугать и не помешать. «Квазимодо» освободил одну руку пленника, обошел кровать и перерезал вторую веревку.

Получив возможность двигаться, писатель осторожно принял сидячее положение, опустил ноги на пол. Благодаря адреналину боль на время утихла и превратилась в тупую пульсацию в теле. Глишич уставился на медный шприц, неуверенно шагнул к нему, схватился за край стола, взял инструмент в руку. Тот оказался тяжелым и холодным на ощупь. Глишич повернулся и посмотрел на несчастного мужчину, стоящего у кровати. Изуродованное лицо исказилось во что-то, напоминающее улыбку. Писатель поднес указательный палец к губам, давая знак молчать. Лицо «Квазимодо» просветлело и больше не выглядело чудовищным, только во взгляде читались печаль и сожаление.

Шаг за шагом Глишич приблизился к двери. Прислонился к стене, вздохнул. Сейчас или никогда! Он быстро выглянул в коридор. К счастью, пол был из утрамбованной земли, а не из досок, скрип которых мог бы его выдать. Глишич прокрался в ближайшую комнату справа, вошел в нее и сразу заметил на кровати с железным каркасом сваленные кучей вещи, включая чемодан с «паркером»! Глишич открыл крышку, рядом с разложенным обрезом нашел патрон с дробью. Уже хорошо, нужно только им правильно воспользоваться. У него будет только одна попытка, если Сава не решит сдаться. Глишич собрал оружие, как показывал Таса, вложил патрон в правый ствол и как можно тише закрыл его, но тот все равно щелкнул.

– Что ты там делаешь, идиот! – донесся голос Савы.

Глишич рванул к выходу, а «Квазимодо» – по коридору к хозяину. Из дальней левой комнаты появился доктор Саванович в белом халате. Он держал в руке наполненный сосуд для обескровливания. Писатель содрогнулся: не кровь ли это Тасы Миленковича? Неужели он опоздал?

Писатель направил обрез на доктора.

– Не двигайтесь! Сдавайтесь – и будете справедливо осуждены за совершенные преступления!

Глаза Савановича расширились.

– Что… – Он не закончил очевидного вопроса, перевел взгляд на «Квазимодо», который ютился в дверях лицом к доктору. – Я должен был вовремя прибить тебя, неблагодарный урод. Ты не лучше собаки, которая кусает руку, ее кормящую.

– Оставьте этого человека в покое, – крикнул Глишич, почувствовав прилив адреналина, жара и гнева от того, как убийца обошелся со своим невменяемым помощником. – Положите то, что держите, на пол и поднимите руки вверх, пока я не сделал из вас решето!

Сава облизнул пересохшие губы.

– Я недооценил вас, Глишич. Я думал, что вы, писатели, храбры и находчивы только на бумаге.

Он бросил сосуд, полный густой красной жидкости, в стену возле головы Глишича, стекло разбилось, кровь забрызгала лицо писателя. Он выругался и потер глаза тыльной стороной левой руки.

Саванович схватил помощника, оттолкнул его, чтобы освободить проход в коридор, но убежать не успел. Оглянувшись, он увидел, что Глишич прижал к себе обрез и оттянул курок. В последний момент Кровопийца схватил обезумевшего помощника и выставил перед собой щитом. Выстрел прогремел в замкнутом пространстве как раскат грома, и грудь несчастного «Квазимодо» разлетелась кровью и осколками костей.

Глишич заревел от ярости и отчаяния, когда понял, что убил человека, который его освободил. Саванович исчез в дверном проеме комнаты, из которой вышел, Глишич побежал за ним, сжимая в руке пустой «паркер» с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Не задумываясь о том, что его ждет внутри комнаты, писатель ворвался в нее и увидел на окровавленном деревянном столе обнаженное тело. После недолгого смятения он понял, что это один из двух полицейских, которые их сопровождали. Глишич посмотрел налево и увидел Миленковича, привязанного к кровати, с кляпом во рту. Друг мог только беспомощно наблюдать за происходящим, прищурив глаза.

Замешкавшись, Глишич дал преимущество Савановичу – преступник бросился на писателя, высоко поднял скальпель в правой руке, но на полпути Таса ухватил его за халат связанными руками. Глишич уклонился и ударил Савановича по голове. Кровопийца споткнулся и упал навзничь, сдвинув хирургический стол. Металл лязгнул об пол. Саванович тут же попытался встать на колени и подняться, ошеломленно покачивая головой и нащупывая потерянный скальпель, но Глишич стиснул зубы, шагнул вперед и яростно ударил доктора обрезом в висок. Саванович рухнул на пол и замер.

Писатель вынул кляп изо рта друга.

– Развяжи меня, Милован, ради бога! – закричал Таса и закашлялся.

Глишич поднял с пола скальпель и перерезал веревки. Таса сел, помассировал запястья в местах, где врезалась веревка, и спросил:

– Ты не ранен?

Глишич покачал головой.

– Немного устал, вот и все.

Он понял, что во время боя совсем не дышал.

Выяснилось, что Сава Саванович солгал Глишичу, сказав, что его друг серьезно ранен, на самом деле тот отделался поверхностными порезами и царапинами. На единственную серьезную травму намекала шишка над правым глазом, почти у края волос. К счастью, обошлось без сотрясения мозга, Таса отрицал слабость или тошноту. Пока он искал наручники среди своих вещей в соседней комнате, Глишич остался на страже рядом с Савановичем на случай, если тот придет в сознание.

Он пожалел, что под рукой не нашлось еще одного патрона: хотел засунуть ствол в пасть Кровопийцы и нажать на спусковой крючок. Эта мысль напугала: ведь он был готов хладнокровно убить! Неужели он забыл о сострадании?

«Ему тут не место, – ответил Глишич сам себе. – Людьми нас делает не доброжелательность, а способность принимать решения в вопросах жизни и смерти».

Гремя наручниками, вернулся Таса и помог Глишичу развеять мрачные мысли. Друзья подтащили Кровопийцу к металлической кровати, пристегнули к ней его руки. Но Глишичу показалось этого недостаточно, он взял веревку, обмотал вокруг лодыжек преступника и сделал несколько узлов.

– При всем желании ему некуда отсюда деваться, – сказал Таса.

– Да, – ответил Милован, – что есть, то есть. От этого безумца у меня мурашки по коже, будто в его теле уживается больше одной сущности и я видел то одну, то другую.

Таса посмотрел другу в глаза. Милован вынес бремя борьбы с Кровопийцей и забрал одну человеческую жизнь. Способен ли он принимать рациональные решения?

– Нужно пойти за помощью. Ты в силах остаться наедине с убийцей?

Глишич подумал несколько мгновений и кивнул.

– Пообещай, что не причинишь ему никакого вреда. – Таса с серьезным видом указал пальцем на друга.

– Брось! – воскликнул Глишич. – За кого ты меня принимаешь?

– Я считаю тебя другом и хорошим человеком, но ты человек, а у человека могут быть недостатки и повод согрешить. Поверь, я сам подумывал о быстрой расправе.

Глишич понимающе кивнул. Таса положил ему руку на плечо.

– Мне жаль того несчастного человека, но не вини себя. Видно, такова была его судьба.

Полицейский вышел из дома, куда их привели Саванович и его слуга, когда нашли на дне оврага, и отправился в Лелич. До него было минут тридцать пути. Там он поднимет крестьян, прикажет старосте отправить в Валево посыльного, чтобы предупредить полицию. Таса несколько раз оборачивался в сторону дома, пока тот не исчез из поля зрения.

Спустя десять минут после ухода Миленковича Сава Саванович пришел в себя. Поднял голову от пола, посмотрел на мужчину, сидевшего напротив него, прошептал: «Hodie mihi, cras tibi»[25].

И заговорил.

Таса вернулся на коне, черном как вороново крыло. Полицейский натянул поводья, конь заржал, и из его ноздрей пошел пар. У Глишича возникло ощущение, что он попал в «Легенду о Сонной лощине» Вашингтона Ирвинга, а Таса превратился в Балтуса ван Тассела. В этом случае Глишичу досталась бы роль Икабода Крейна, и эта идея ему понравилась.

С Тасой прибыл кмет из Лелича и несколько селян.

– Он пришел в сознание?

Глишич не ответил, только растерянно и задумчиво кивнул.

– Что случилось? Он что-то сказал? – не унимался Таса.

– Много чего. Но в основном это были ругательства и угрозы.