Эдмунд Рид с интересом следил за их диалогом, хотя не мог понять ни слова.
– Извините, – обратился Миятович к нему по-английски. – Я спросил друга, чувствует ли он клаустрофобию перед таким количеством артефактов смерти.
Рид кивнул.
– Скажите, когда захотите подышать свежим воздухом.
– Конечно, – сказал Чедомиль.
Рид подошел к массивному деревянному столу, совершенно пустому.
– Докинз, принеси нам, пожалуйста, доказательства по убийствам, которые приписывают так называемому Потрошителю.
Полицейский кивнул и исчез среди полок, а Глишич, пользуясь случаем, уточнил:
– Когда вы говорите про убийства Потрошителя, вы имеете в виду пять случаев?
– И да, и нет, – в голосе Рида прозвучала неловкость. – По сути, этого преступника подозревают в общей сложности в одиннадцати убийствах. Но проблема в том, что первые два и последние четыре сильно отличаются от тех пяти, в которых, как мы уверены, виноват один и тот же человек.
Глишичу подобное было знакомо. В Сербии полиция тоже пыталась обвинить подозреваемых в делах, которые к ним не имели никакого отношения, чтобы похвалиться перед начальством и дать возможность тому, в свою очередь, бравировать количеством «раскрытых» преступлений перед политиками и короной. Таса Миленкович порой делился секретами о работе сербской полиции, но только с избранными, в ком был уверен, что они ничего не разболтают ни на рынке, ни после пары рюмок, ни даже под пытками.
– Способ убийства отличается? – догадался Глишич.
– Именно. В шести случаях жертв задушили или зарезали, но их тела не изуродовали, как в пяти убийствах, всколыхнувших общественность.
Разговор прервал полицейский, вернувшийся с коробкой в руках.
– Оставь это здесь, Докинз, – Рид указал на стол. – И можешь идти.
Полицейский жестом попрощался и вышел из комнаты.
– Джентльмены, – вздохнул Рид, – здесь материалы по делу Потрошителя. В основном это выводы коронера, отчеты инспекторов, проводивших расследование, и письма с открытками, которые, как утверждается, отправил сам Джек Потрошитель.
Рид снял крышку с коробки, осторожно вынул бумаги и разложил их на столе в шесть стопок: пять были посвящены расследованию, а последняя – новостным репортажам.
– Убийства в Уайтчепеле, – пробормотал Глишич, изучая документы.
– В Ист-Энде, – поправил Чедомиль. – Ист-Энд насчитывает около полумиллиона человек, и четверть из них живет в Уайтчепеле. Добавь к этому числу пятнадцать тысяч бездомных, наводнивших улицы Уайтчепела, и получишь социокультурную картину этой части Лондона без прогулки по нему лично. Прежде чем ты начнешь изучать материалы, скажу тебе кое-что еще: каждый четвертый ребенок умирает от болезни, голода и насилия, не достигнув пятилетнего возраста. Неудивительно, что на улицах Ист-Энда появился кто-то вроде Потрошителя.
– Предполагаю, что ты не поведешь меня на экскурсию по улицам Уайтчепела, – усмехнулся Глишич.
– Совсем наоборот, друг мой, – улыбнулся Чедомиль, – именно это я и собирался сделать, как только наступит ночь. Конечно, я буду чувствовать себя в полной безопасности с пушкой, с которой ты не расстаешься.
– Пушкой? – Рид нахмурился.
– У моего друга есть разрешение Министерства внутренних дел на ношение оружия в целях безопасности: к нему уже дважды наведались незваные гости, так что у него есть причины беспокоиться о своем здоровье.
Рид почесал нос, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
– Имеют ли эти нападения отношение к нашему делу?
– Маловероятно. Оба нападения произошли до моего прибытия в Великобританию, – пояснил Глишич.
– Я пойму, если вы не захотите об этом говорить, – не унимался Рид. – Но если эти… незваные гости… хотели помешать вашему приезду сюда и вашей помощи в нашем расследовании…
– Тогда это может привести к серьезным и далеко идущим последствиям, – закончил за него Чедомиль. – И все же причина в другом. Мы не можем рассказать, но речь идет о частных делах сербского государя.
«Бывшего государя», – поправил мысленно Глишич, но вслух ничего не сказал. Отречение Милана ничего не изменило. Личные дела сербского государя на сей раз касались и частной жизни британского королевского дома, поэтому требовали предельной осмотрительности.
Рид кивнул.
Глишич начал просматривать материалы: Мэри Николс, Энни Чепмен, Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоус, Мэри Келли. Их убили в период с 31 августа по 9 ноября 1888 года. Писатель снял пальто и повесил на спинку стула. Брови Рида приподнялись, когда он увидел кобуру с обрезом у него под мышкой, но Глишич не обратил на это внимания, расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава выше локтей.
– Думаю, что я здесь лишний, – сказал Чедомиль. – С вашего позволения, я оставлю вас: меня ждут срочные дела в посольстве. Но я обязательно вернусь… часа через три?
– Конечно, – рассеянно ответил Глишич, полностью поглощенный изучением улик.
– Тогда до встречи, джентльмены. – Чедомиль слегка поклонился.
Когда дипломат покинул комнату для хранения вещественных доказательств, Рид пододвинул стул и присоединился к Глишичу.
– Насколько вы знакомы с делом Потрошителя?
– Я следил за новостями в сербских газетах: известия о мяснике заинтересовали и нашу общественность. Конечно, там были только краткие описания, как и подобает ежедневной прессе, но я более подробно ознакомился с материалом – обзором из примерно двенадцати плотно исписанных страниц, – который пришел из вашего Министерства внутренних дел вместе с приглашением присоединиться к вам в этом начинании.
– Я не видел материалов, которые вам прислали, но предполагаю, что от вас скрыли информацию, которой мы не поделились с общественностью.
– Конечно, я понимаю, что полиция хранит определенную информацию при себе.
Вспомнилось дело Савы Савановича и как полиция умалчивала детали во время расследования, чтобы не пугать граждан без надобности. Когда информация обретает собственную жизнь, никто не может остановить лавину бесконечных слухов, которые не приносят пользы, а только вредят.
Глишич взял документ, датированный 31 августа 1888 года. Отчет начинался с описания обнаружения тела несчастной Мэри Энн Николс в 3:40 утра. Даже несколько предложений позволили понять, что внутри только сухо изложенные факты и ничего нового в них нет, потому что отчет бесчисленное количество раз прошел через руки полицейских. Глишич начал сомневаться, сможет ли он принести пользу расследованию. И все же взял следующий документ:
Глишичу бросилось в глаза, что доктор Луэлин установил причину смерти на месте: от удушения. Но когда тело доставили в морг, инспектор Спартлинг обнаружил раны на животе. Доктора Луэлина вызвали снова, и тот понял, что раны на шее нанесли посмертно, причем одна из двух оказалась длиной целых восемь дюймов, или около двадцати сантиметров. Доктор обнаружил еще две колото-резаные раны в области влагалища, одну глубокую, длиной три дюйма, или семь с половиной сантиметров, на животе и несколько небольших разрезов, обнажавших внутренности. Однако ни один орган у жертвы не пропал.
«Ух, это будет долгий день», – подумал Глишич.
– Хотите подышать свежим воздухом? – Рид явно заметил состояние Глишича после того, как тот прочитал заключение патологоанатома.
Писатель покачал головой и попытался сглотнуть ком в горле.
– Мне бы стакан воды.
Рид обратился с просьбой к Докинзу, который стоял у двери. Полицейский быстро вернулся с кувшином воды и двумя стаканами. Рид наполнил один и протянул Глишичу, писатель с жадностью осушил его.
– Вы задумывались хоть иногда, как можно оставаться нормальным, когда ежедневно сталкиваешься на работе с подобными вещами? – сболтнул он, не сразу сообразив, как это прозвучало.
Рид лишь криво улыбнулся и пояснил:
– Я стараюсь об этом не думать. За годы службы у меня выработался некий иммунитет, или я сошел с ума, даже не осознавая этого. Но вы правы, есть случаи, когда полицейские не выдерживают психологического давления и уходят со службы. Один даже переехал в глубинку и теперь разводит овец, делает превосходный сыр и избегает контактов с людьми, кроме общения по необходимости с теми, кто помогает продавать продукцию.