– Ой, вам не нравится наша кровяная колбаса! – разочарованно воскликнула вдова, посмотрев на тарелку Глишича.

– Ну что вы, миссис Рэтклиф, завтрак был настолько сытный, что я просто ее не осилил.

– Такой крупный и сильный мужчина, как вы? Чепуха, господин Глишич! Вам нужно хорошо питаться. Но… ваша чашка пуста. Еще чаю?

– Конечно!

Пока хозяйка наливала чай и добавляла молоко из кувшина, в дверях столовой появилась знакомая фигура.

– Доброе утро, миссис Рэтклиф! – весело сказал Миятович. – И тебе доброе утро, Глишич, – добавил он по-сербски.

В руках он держал пальто, трость и шляпу, был тщательно выбрит, причесан, в идеально выглаженном костюме и белой рубашке с жестким воротником и манжетами, как будто собирался на бал. Глишич подумал, что на фоне элегантного дипломата выглядит деревенщиной, случайно оказавшимся в городе, таким же изысканным, как медведь или другой лесной зверь. Но приятная тяжесть в желудке, общее чувство уюта и удовлетворения после хорошего завтрака не позволили сравнению с Чедомилем испортить настроение.

Миятович повесил вещи на спинку свободного стула и сел за стол Глишича, вежливо отказавшись от предложения вдовы Рэтклиф обслужить и его. Когда обе женщины ушли, Миятович посмотрел на газету «Пэлл Мэлл Газетт» на скатерти и сказал:

– Уже видел новость об отречении Милана?

– Да. Хотя о ней не прозвонили во все колокола как о каком-то неожиданном или исторически важном событии.

– Согласен, – кивнул Миятович и откинулся на спинку, небрежно закинув одну ногу на другую. – Но, боюсь, для нашей родины это окажется столь же сокрушительным, сколь и исторически важным.

– Теперь наш государь – наследный принц Александр, – подхватил Глишич, – но пройдут годы, прежде чем он действительно начнет управлять страной. Его отец, безусловно, поможет ему стать решительным и независимым правителем, во всяком случае в той степени, в какой был он сам.

– Пока Александр не достигнет совершеннолетия, Ристич, Протич и Белимаркович будут управлять государством в качестве регентов. Что из этого получится – увидим. Но отречение Милана не отменяет нашу задачу в Лондоне.

– Как это повлияет на вас лично, Миятович, и на ваш статус?

Чедомиль пожал плечами.

– Я бы сказал, не особенно благоприятно. Все знают о большом доверии, которое Милан оказывал мне в последние годы: он публично называл меня викторианцем среди сербов и византийским дипломатом, и я по сей день не уверен, что это были комплименты. А теперь настроение в верхах сербской политики таково, что те, кто принимает решения, не особо склонны рассчитывать на мои услуги. Возможно, я даже перееду с Элодией в другую страну, где меня не затронут придворные интриги и грязь белградских сплетен.

– Может быть, сюда? – спросил Глишич.

Миятович снова пожал плечами.

– Почему бы и нет? Лондон для меня – второй дом, Глишич. – Он достал из кармана часы, посмотрел на них и слегка нахмурился. – Нам пора. Ты закончил завтрак? На дорогу в карете до Сити нам понадобится минут двадцать-тридцать, я рассчитывал, что по пути к столичной полиции мы прогуляемся, чтобы ты мог увидеть Лондон и его жизнь при дневном свете.

– Я с удовольствием, Чедомиль. Мне любопытно познакомиться с крупнейшим городом мира. Но есть ли у нас еще хотя бы десять минут?

– Да, конечно, Глишич. Что тебе нужно сделать?

– Просто подняться в комнату и кое-что переписать.

Дипломат лишь поднял брови и проводил взглядом собеседника, отправившегося к лестнице на второй этаж.

Глишич вернулся через десять минут в пальто и со шляпой в руках.

– Мы можем идти, Миятович, – сказал он уже у двери.

Чедомиль потушил сигару в пепельнице на столе, встал и взял свои вещи.

– Могу я спросить, что ты переписал?

– И даже не один раз, а целых два. – Писатель поднял пальцы, подчеркивая слова. – На всякий случай.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул Миятовичу. Тот раскрыл его, посмотрел на выведенные пером руны, и по выражению глаз дипломата было очевидно, что тот все понял.

– Э… Я думаю, именно ради этой страницы таинственный похититель хочет завладеть записной книжкой Леонардо, поэтому решил, что было бы полезно иметь пару ее копий, – эта для вас, Чедомиль. Так мы сможем, не подвергая записную книжку опасности, обратиться за толкованием к тому, кто знает древние письмена или, может быть, шифры.

Дипломат окинул Глишича одобрительным взглядом, сложил лист с рисунком и спрятал в бумажник.

– Должен признать, что ты далеко мыслишь, Глишич. Предлагаю поторопиться, чтобы не потерять этот день.

На улице их ждала карета: одноколка с небольшой кабиной для двух пассажиров и кучером, сидевшим на приподнятом сиденье сзади с вожжами и длинным кнутом в руках. Когда они вышли из гостевого дома, Глишич остановился и сморщил нос. Миятович заметил это и улыбнулся.

– Ох, да, вижу, ты только знакомишься с запахом Лондона. Вчера он не так ощущался, потому что дул ветер и мы были на улице в такое время суток, когда не так много карет.

– Но… ну, это…

– Навоз, мой дорогой Глишич. Конский навоз. Смешанный с дымом из бесчисленных труб, копотью, пылью и грязью. А летом – тебе еще предстоит это пережить, – когда ветер дует со стороны Темзы, которая превращается в большой коллектор для сточных вод и отстойников, воняет как во времена знаменитого «Великого зловония» пятьдесят восьмого[28]. Прелесть.

– Невероятно, – пробормотал Глишич. – Белград тоже не розарий, но все же…

– Что делать? Только представь – каждый день по этим улицам проезжает несколько сотен тысяч лошадей, и… вот итог.

По другой стороне улицы с шумом проехала карета побольше, чем та, что ждала их, с двумя яркими, резвыми лошадьми в упряжи, и Глишич увидел то, о чем говорил Миятович. Одна лошадь, не сбавляя рыси, равнодушно сеяла за собой теплые кучки помета на грязную мостовую. Не успела карета далеко отъехать, как из тени под навесом через улицу выскользнула маленькая худая фигурка: мальчик лет двенадцати или тринадцати с деревянной лопаткой в одной руке и ведром в другой. Он осмотрелся, убедился, что по улице не едет другая карета, нагнулся и мигом подобрал свежий конский навоз, соскреб остатки лопаткой, положил в ведро и поспешил обратно в укромное место в тени.

– Ты увидишь много таких мальчишек, Глишич, – сказал Миятович, открывая дверцу кареты. – Так дети из бедных семей зарабатывают один или два шиллинга в день.

Покачав головой, писатель забрался в карету и сел у окна.

– В Лондоне грязно, друг мой. – Миятович устроился рядом и закрыл дверь. – Но таков каждый крупный город в нашем мире. Париж ничуть не лучше. Или Вена… Правило простое: чем больше жителей, чем больше заводов и фабрик – тем больше грязи и опасностей для здоровья. Нам с тобой нужно найти время и съездить в один из знаменитых местных парков – туда крестьяне из окрестностей до сих пор пригоняют овец на выпас. По этим овцам обычно можно определить, как давно они в городе: если еще белые, значит, это одна из их первых прогулок. Потому что через несколько дней шерсть становится серой, а всего недели достаточно, чтобы овцы стали полностью черными. Такова цена прогресса, мой друг. Цена прогресса.

После того как Миятович закрыл дверь и постучал по крыше, чтобы кучер тронулся, в салоне стало легче дышать.

– Какие у нас на сегодня планы? – спросил Глишич.

– Доедем до Бедфорд-стрит, прямо в самом начале Оксфорд-стрит, а оттуда пойдем пешком. Не волнуйся по поводу упомянутого мной запаха, ты быстро к нему привыкнешь, но ты должен увидеть центр города. Мы прогуляемся по Чаринг-Кросс, свернем на Шафтсбери-авеню и выйдем на Пикадилли. Оттуда спустимся на Трафальгар, отправимся в сторону побережья и Скотленд-Ярда, где находится штаб столичной полиции. Пообедаем в хорошем ресторане, прогуляемся еще немного, а потом я отвезу тебя на Сэвил-Роу.

– Что там?

– Портной. – Миятович посмотрел на Глишича. – Ты же не думаешь, что появишься перед Викторией в таком виде?

Чем ближе они подъезжали к той части Лондона, которую Чедомиль назвал Сити, тем сильнее становился шум снаружи – пришлось даже прервать разговор, потому что услышать друг друга стало невозможно. Грохотали скованные цепями колеса грузовых вагонов с ящиками, бочками, тюками сена, угля, множеством фруктов и овощей. Покрикивали уличные торговцы и артисты. Стучали экипажи высоких омнибусов общественного транспорта. Не прекращался звон колоколов бесчисленных церквей на узких улочках, по которым проезжала их карета. Доносился гул сотен тысяч людей, занятых повседневными делами. Дворники подметали, нищие просили милостыню. Кукловоды с марионетками в окружении детей и взрослых давали представления рядом со шляпами или коробками для мелочи. Среди толпы сновали носильщики и прачки. Продавцы чая, кофе и хлеба зазывали покупателей к импровизированным ларькам, которые представляли собой обтянутые тканью доски, уложенные на деревянные подставки. У более предприимчивых продавцов ларьки напоминали нечто среднее между походной палаткой и караульной будкой. Чиновники прогуливались в темных костюмах с высокими воротниками, пожелтевшими от старости и потрепанными, если приглядеться. Перед витринами магазинов, торгующих платьями, шляпками, фарфором, тканями и деликатесами, стояли по две-три женщины из среднего класса. Глишич наблюдал за всем из окна кареты и впитывал детали, сохраняя их для будущих рассказов. Такое количество новых, неожиданных впечатлений бесценно для любого писателя.