Смиренно.

— Глеб… я знаю, что ты думаешь, будто делаешь благое дело, но это не так. Тьма опасна, как опасны те, кто несет ее.

— И я?

— И ты.

— И Анна? Раз уж проклята. Свет не может снять проклятье, а вот тьма, которой ты так боишься…

— Это не страх, Глеб. Это разум. Да, свет не способен снять проклятье, но, может, в том и состоит ее испытание? Тот крест, который силой Его дан каждому? И каждому — по силам.

Глеб поморщился. Богословские споры никогда не были сильной его стороной.

— Да и то, — Наталья, волнуясь, начинала тереть руки. Она касалась пальцами ладони, и тотчас спохватывалась, убирала их, однако ненадолго.

Ее движения были суетливы.

— Подумай, если бы не было никого, умеющего беседовать с тьмой, способного овладеть этой силой, разве ж было бы возможно создать сие проклятье? Да, что-то осталось бы, я понимаю… те же стихийные выбросы… и я помню, чему нас учили. Но скажи, разве ты счастлив?

— А ты?

— Да, — быстро ответила Наталья. — Я… я знаю, что никогда не уподоблюсь ему. И мои дети не будут страдать.

— Потому что у тебя не будет детей?

— Именно, — она взмахнула руками, и черные рукава взлетели подобно крыльям. — В мире довольно тех, кому я могу подарить свою любовь, не опасаясь изуродовать ею.

Дверь приоткрылась.

И закрылась.

А Наталья упала на кресло.

— Ты… ты думаешь, что никогда не допустишь, что не станешь таким, как он… что ты помогаешь малым, но меж тем мы оба знаем, что стоит за этой помощью. Ты уже решил, кто возьмет на себя кровь?

Она всегда умела задавать не те вопросы.

— Или надеешься обойтись вовсе без нее? Сколько у тебя учеников?